Мы гуляли, а он тыкал пальцем в подъезды, проулки, стоящий на осях пикап:

– Раз она в кабине сидела, а я стоял, бля, на тротуаре, руками за дверцу держался, только голову внутрь засунул, черную пизду ел, а Малыш с Адамом шлялись где-то на той стороне, а потом я ее выеб вон там, на мешках. Ох ёпта! – и где возле парка она пихнула его к стене и отсосала ему; и где велела идти посреди улицы, вывалив гениталии из ширинки. – А она сидела такая на бордюре и ртом делала всякое, слышь, браток, я еще даже не дошел, а у меня стоял аж посюда!

Он живописует этот праздник жизни, как недавно запрещенные религиозные ритуалы. Сорок минут слушал, и тут дошло, до чего не только Кошмар одинок – до чего мы все тут одиноки: с кем мне обсуждать механику Ланьи и Денни? Мне даже общественным порицанием не утешиться. Кошмар, вероятно, не говорил об этом никогда и ни с кем. На мраморных ступенях «Второго Сити-банка» (сообщает он мне) он велел ей раздеться донага:

– Прям как Малыш, ну. Тут по улицам хоть голяком ходи, это ничё, – и помочиться, а он стоял у нее за спиной, рукой держал за плечо и ловил ее мочу ладонью. – А один раз уложила меня на спину посреди мостовой, – мы вылавливали его воспоминания из сухого марева, и этот случай иллюстрировался обильной жестикуляцией и тряской головы, – голым, слышь, и все ходила и ходила вокруг, все ходила и ходила, большая такая женщина! – (Это последнее он все твердит и твердит, словно ее кружение прокладывало некую отчаянно потребную границу в нашей дикой глуши.) – Ел ее полчаса, клянусь, вот прямо, – он удивленно заозирался, – тут, слышь? Вот прямо тут! Как раз только светало, ее почти не видно…

Отвлекшись от его повествования, я раздумывал о клише, что диктуют поведение кровожадных людей и ныне популярны среди некровожадных: ответь на первый же вызов, иначе заклеймят трусом до последнего дня; готовностью драться заслужишь уважение; побил агрессора – он станет тебе другом. Если кто реально с такими понятиями заявится в гнездо, его там укокошат! (А в мыслях: Фрэнк?) Плечи у Кошмара качались. Кулаки – запястья обтянуты кожаным – подпрыгивали. Он хрипло перечислял:

– Она меня бухлом накачивала, а я ей потом давал отсосать, жопой прижимался к любой, сука, холодной стенке, штаны спускал до колен, бля, а она мне два пальца в жопу совала – не помню, как догадалась, что мне нравится так. – Он вдруг посмотрел на меня, насупился: – Ты как считаешь, я по делу?

– Чего?

– На этой вечерине садовой в гнезде. – Мясистая рука потянулась к свежим шрамам на плече до самого локтя. – Правильно я сделал?

– Леди Дракон – сама себе хозяйка, – сказал я.

Кошмар спросил:

– А ты бы как, если б на тебя такое говно вывалили?

– Я бы, наверно, – сказал я, – голову ей оторвал. А ты ей только руку подпортил на пару недель – вы оба, я считаю, проявили замечательную сдержанность.

– А. – Ладонь, собравшись в кулак, скользнула по груди и в задумчивости помяла костяшками живот.

– Но на меня такое никогда не вываливали, – сказал я. – Во всяком случае, не Леди Дракон пока что. Поэтому вы мне по-прежнему оба по кайфу.

– Ну да, – сказал Кошмар. – Само собой. Понимаю. Но на тебя такое никто и не вывалит. Все думают, ты слишком умный. Думают, с тобой можно поговорить. Может, знаешь, я потому тебе гнездо и отдал.

Тут я удивился.

– Ага, – продолжал он, – я ж говорю: пора мне валить из этого ебанутого припизднутого не города, а…

Сквозь его голос пробились детские голоса: мы шли мимо занавешенных окон Ланьиной школы.