— Именем закона! — закричал Аполлинарий Никитич, как делал это в спектаклях — громко и устрашающе, — я вас арестовываю! Оружие на стол!

При этом Говоров на всякий случай спрятался за спину Белорусова.

Незнакомец привстал и вдруг заговорил голосом кронштадтского режиссера:

— Ну что вы, Аполлинарий Никитич…

«Батюшки! Так вот, оказывается, кто этот государственный преступник. Кто бы мог подумать?! Устроил маскарад! Неспроста он мне не давал главные роли».

— Оружие на стол! — повторил Аполлинарий Никитич и, удостоверившись, что никакого оружия у Бестужева нет, выдвинулся из-за спины Белорусова.

— В Кронштадт его, к адмиралу фон Моллеру! Я сам с вами пойду…

На русском флоте было три адмирала Моллера: министр, его брат — начальник главного Морского штаба и, наконец, комендант Кронштадта, или, как его еще иначе называли, — начальник Кронштадтской гавани. Правда, этот был вице-адмиралом, но любил, когда его величали адмиралом.

Кронштадтский Моллер носил короткий парик, скрывавший лысину, увлекался шагистикой, словно служил в пехоте. Бывая на маршировках, он следил за тем, чтобы вынос ноги матроса был развязен, а весь корпус подавался на ногу. Бестужев давно установил, что этот Моллер — полнейшее ничтожество, состоявшее из пудры, жирных эполетов, глупости и бесцеремонных выражении.

Когда Бестужева ввели в кабинет фон Моллера, тот барабанил толстыми, в рыжих волосах, пальцами по крышке золотой табакерки С портретом Александра I, украшенной бриллиантами.

Бестужев уже стер грим с лица, привел в порядок волосы, полушубок сбросил в другой комнате и остался в мундире.

Минуты две длилось молчание. Наконец, Моллер сказал хрипловатым, негромким голосом:

— Когда мне доложили, что вы, капитан-лейтенант, один из главарей заговорщиков, я не поверил своим ушам. Можно понять, что вовлекло в преступный сговор скудоумных армейских прапорщиков, юнкеров-недоучек, поэтов, у которых от рифм ум заскочил за разум. Но вы! Черт возьми! Не зеленый мальчишка — видный офицер флота… Какие отменные аттестации я вам подписывал! Неужели ваша натура так, как это у вас говорят, заматерела в злодействе? — Он снова сделал долгую паузу, побарабанил по крышке табакерки. Повысил голос: — Как вы смели изменнически нарушить присягу, поднять руку на законную власть, от коей не видели ничего, кроме добра?

— Ваше превосходительство, я поступил согласно своим понятиям о справедливости, — с достоинством ответил Бестужев.

— Майн готт! — щеки Моллера покрылись продолжительным румянцем. — Изменник говорит о справедливости! Я прожил на свете шестьдесят пять лет, но не видел еще такой наглости!

— Ваше превосходительство, вы малоприличествуете, пользуясь тем, что в нынешнем положении я затруднен защитить свою честь.

— У вас нет чести! — Моллер уже кричал, — Вы злодей и клятвопреступник. И с вами будет поступлено, как с таковым!

Он резким движением схватил колокольчик, стоящий у массивного письменного прибора из розового мрамора, и с силой зазвонил.

В дверях остановился Дохтуров, поправляя портупею.

— Кибитка готова? — отрывисто спросил его Моллер.

— Так точно, ваше превосходительство!

— Вызвать караул.

— Есть — вызвать караул.

— Вот этого, — Моллер кивнул на Бестужева, — связать и отправить в Петербург.

— Вы не смеете! — в упор посмотрел на Моллера Николай Александрович.