Я поднялась в нашу спальню, переодела юбку, надела нарядные туфельки. Распустила волосы и причесалась, нагнув голову, «Но ведь получилось, разве нет?» — спрашивала я себя, как будто нуждалась в оправдании. Но в чем я виновата? Я не рвала запретных персиков, не сжигала персикового сада. И я не подстраивала встречу этих людей, но во всем этом вечере было что-то библейское — или просто умбрийское?

На губы красную помаду. Красную, как мои стены. Опиум.

— Я иду, — крикнула я вниз, но ждал меня только Фернандо.

Он вскрыл «Пайпер-Хайдстик», разлил его в два высоких узких богемских бокала, больших, как цветочные вазы. Они были такими важными и громоздкими, что вино следовало срочно переливать из них в утробу, не давая им себя запугать, поэтому мы пользовались ими только в минуты, отмеченные горем или восторгом. Фернандо потушил свет, и мы сели за маленький чайный столик перед дверью на террасу. Фонари в переулке светились желтой дымкой, рисуя бархатистые складки на полированных камнях пола, и я уже поняла, что знаменуют сегодня большие богемские бокалы.

— Я просто хотел немного поговорить, пока мы не спустились вниз. Спешить некуда. Пока они рассядутся, посмотрят меню… Миранда с Тильдой пошли пройтись, сказали, что присоединятся к нам позже. Барлоццо держится поблизости на случай, если тем двоим понадобится посредник.

— Я должна за что-то извиниться?

— Нет. Нет, конечно. Разве что за то, что они — все, кроме Барлоццо, конечно, разделяли общую жизнь — кто больше, кто меньше, в той или иной форме — с очень давних пор. И я думаю, то, что здесь произошло, что волей случая произошло здесь нынче вечером — это личное дело. Такое, которому куда правильнее происходить без участия посторонних. Без тебя и без меня, без пригляда Барлоццо. Не знаю, что принесет их встреча. Барлоццо верно сказал — noblesse oblige. Эдгардо доблестно пытался, и пытается, спасти вечер, а может быть и большее, но я все же сомневаюсь, что хоть кто-то из них чувствует себя непринужденно. Ну, может быть, Тильда. Она способна вынести больше драмы, чем остальные. Но даже она явно переживает за друга. Пожалуй, я вот что хотел тебе сказать, о чем хотел попросить, пока мы не спустились вниз: пожалуйста, ни сегодня, ни, пожалуй, вообще, не заводи разговор об этом своем ужине. О своем пире, На котором ты мечтала собрать их всех и бог весть кого еще. Миранда мне говорила, что ты собиралась позвать Орфео и Луку вместе с Бенджаминой и Магдой, да? С парой гранд-дам, ужасом Виа Малабранка? Милая, попробуй мне объяснить, почему ты забываешь или не хочешь знать о существовании старинных культурных и социальных барьеров? Неужели ты в самом деле ждешь, что две увешанные драгоценностями, опирающиеся на трости столетние патрицианки сядут за один стол с пастухами? Или, если хочешь, что пастухи сядут за один стол с ними? Так и хочется спросить: «Как ты смеешь, Чу?» Миранда со свойственной ей откровенностью объясняла тебе, что это самонадеянность. Что так не делается. Что это дерзость. Неуважение к обычаям людей. Я вынужден с ней согласиться.

— Не забыл ли кто из вас еще какого-нибудь моего недостатка?

— Разве что тщеславия. Нет, давай назову это нескромностью. Здесь действует твое очень эгоистическое желание. Ты нуждаешься, ты хочешь. О, сюда входит и твоя щедрость, но ты могла бы найти для нее и иное применение, кроме как полагать, упрямо настаивать, что, собрав за столом, вместе с парой пастухов изюминки ради, группу людей, разделенных и связанных общей болью, ты их… не знаю, как сказать… Исцелишь? Это подходящее слово? Ты, кажется, страдаешь навязчивой тщеславной мечтой о «пире Баббеты». Но ты — не Баббета, а наши друзья — не маленькие слабодушные шведы, которые прослезятся в едином порыве над миской черепахового супа.