|
Слишком тонкие двери, низкие панели, фабричная плитка на полу — мы засучивали рукава, ставили новое красивое бра рядом с мягким креслом, выдвигали изящный японский сервиз на передний план второй полки подсвеченного буфета. Бальный зал оправдал наши ожидания, он был достаточно красив. А для утоления первобытного голода недавно разбивших бивуак цыган мы по очереди совершали короткие вылазки за cappuccini или парой пирожков. За двумя-тремя ломтиками белой пиццы в толстой оберточной бумаге. Джованни, когда у него случалась свободная минута, медлительно вышагивал вверх по лестнице, чтобы доставить наш ланч. Толстые ломти хлеба, между которыми виднелись краешки мортаделлы или салями. Откупоренную бутылку «Рубеско» и надетые на нее кверху донышками бумажные стаканчики. Случайно так получалось или нарочно, но мы все время проводили в бальном зале. Может быть, мы привыкали к роли хозяев дома. Мы ложились вздремнуть прямо на ковре, словно у нас не было постели, и уверяли себя, что если мы уступим вечера будуару, покупкам, готовке и застолью, все поблекнет. В таком промежуточном состоянии мы провели больше недели: вроде бы переехали, но еще не жили в бальном зале. Слишком хорошо мы научились ждать.
Когда я задумывалась о событиях того первого вечера в бальном зале, о великом столкновении Неддо и Эдгардо, о вспышке Неддо, о рыцарском поведении Эдгардо, мне хотелось извиниться за свою неловкость — но в чем был мой грех? Я не виновата была в их вражде и не подстраивала их встречи. С Фернандо мы никогда о том вечере не говорили, не говорили и с Эдгардо, когда он заходил к нам в сумерках, извлекая из бездонных карманов жестяные коробки русского чая или заказанный у «Джилли» во Флоренции шоколад домашней выделки. Я взбивала яйца со сливками и бренди, подсластив бурым сахаром, и мы пили из стеклянных чашек, сидя у огня, и он говорил, как это вкусно, а я понимала, что он хочет сказать, что ему с нами так же спокойно, как нам с ним. Не заговаривал о первом вечере и Барлоццо, появлявшийся около восьми, втискивавшийся между нами и нашими тряпками и внушавший, что пора уже привести в божеский вид самих себя и переодеться к ужину, черт побери. Сам он в такие вечера имел довольно блестящий вид: волосы зачесаны на прямой пробор и пахнут, как целая парикмахерская, чистая выглаженная рубашка заправлена в темно-синие шерстяные брюки, которых я прежде не видала. Согласно недавно установившемуся ритуалу он вез нас к Миранде, а там нас уже ждала Тильда, и мы ужинали вчетвером. Миранда, как только освобождалась, подсаживалась к нам. Если мы заставали там Орфео и Луку, они переставляли свои стулья, разворачивали свой сыр, и каждый из нас выпивал больше вина, чем выпил бы в одиночестве. Завернутая в меха и подогретая вином Тильда сдерживала свои чары искусительницы. Заметив, что очаровала старого Князя, она не соблазняла, а мягко отстраняла его. «Эй, ты — милейший человек, но эта была всего лишь шутка». Конечно, Барлоццо понимал ее игру, но все же оставался под ее чарами, не прося от нее ничего, кроме присутствия, а от ее чар — ничего, кроме возможности ощущать их. Довольный уже тем, что способен радоваться, Барлоццо был сражен Тильдой, и это пошло ему на пользу.
Когда я все же задумалась о покупках и стряпне, мне захотелось простого ужина. Я спозаранок отправилась на зимний рынок, темный и туманный, как погреб, где только что отжимали виноград. Замотанные шарфами и платками крестьяне, как призраки, выныривали и скрывались в тумане: кто нес кочаны капусты, кто пальцами в перчатках подносил спичку к углям или растопке в горшке под металлической клеткой с птицей или в старом ведре, кто растирал озябшие руки и хлопал себя по плечам. Я нашла прилавки, заваленные кардонами, кабачками и тыквами, надрезанными, чтобы обнажить оранжевую мякоть, и другие с репой, пастернаком и кореньями сельдерея, сложенными в шаткие пирамиды. А у Томазины были перцы. |
