Я прошла по не проснувшемуся еще переулку: колесики магазинных тележек скребли по камням, кто-то тихо обменивался приветствиями, нарушая тишину. Ель, раскинувшая лапы, словно крылья большой черной птицы, стояла на пьяцетте за банком. Это необычное рождественское дерево было увешано записками. Их была, должно быть, целая сотня: наколотых на ветки или привязанных ленточкой, ниткой, магазинной бечевкой. Я остановилась почитать их.

«Лизабетта, ты меня еще любишь? Пожалуйста, прости меня. Федерико».

«Ты же знаешь, я не могу без тебя, так вернись, вернись домой, Джованнино, пожалуйста, вернись домой. Твоя навеки, Николетта».

«Гачино, захвати мыло, а то мне нечем постирать твои рубашки. И еще хлеб, двести граммов вареной ветчины, пол-литра молока и что-нибудь сладкое. Я люблю тебя, Розанна».

«Привет, Ромео, по дороге домой взгляни, пожалуйста, на зеленый свитер в витрине у Анны. Он не очень дорогой. Не подаришь ли мне его на Рождество? С надеждой, Сара».

Вернувшись домой, я налила купленное у Эмилио масло в мое старое любимое овальное терракотовое блюдо, недавно освобожденное после двухгодичного плена в Самуэлевом складе. Я смешала крупно нарезанные вместе с семенами перчины с картошкой, добавив еще масла, молотые цветы фенхеля и грубую морскую соль. Я поставила блюдо в горячую духовку, выждала полчаса, встряхнула все и уменьшила нагрев, чтобы перец и картофель размягчились, почти растаяли, смешавшись между собой и впитав сладкий дух фенхеля. Поставила подниматься кукурузный хлеб по рецепту из Биариццы. Жареный перец и кукурузный хлеб. Простое красное вино.

Мы продолжали заниматься своими делами, временами с вожделением поглядывая на духовку, манившую нас вкусными запахами и радостью, что у нас теперь есть собственная печь. И собственная кухня, и собственный дом. Наш с Убальдини, разумеется. Через семь или восемь часов я вынула блюдо из духовки и поставила медленно остывать на столе у двери на террасу. Испекла хлеб и положила две буханки на железную решетку рядом с перцами.

Был уже восьмой час, и мы выскочили выпить aperitivi и запастись хорошим ломтем кастельманьо — сыром из молока коров, коз и овец, вскормленных цветами и травами горных пастбищ Пьемонта. Этим сыром торговал Эмилио — единственный, у кого был знакомый на Севере.

— Я решил, что вы, даже в стране пекорино, можете иногда заскучать по сырам, сделанным поближе к «дому», — говорил он моему венецианцу.

Мы каждый день покупали по куску, пока не кончалась вся высокая и узкая головка. «Санджовезе» мы брали у Джованни.

— «Sangue di Giove», — «Кровь Юпитера», — шептал он, умело заворачивая бутылку в коричневую бумагу и через прилавок вкладывая ее в горизонтальном положении в мою руку. — Пить только в постели!

— Хорошая мысль, — сказал Фернандо, укладывая в корзину салфетки и столовое серебро вместе с чайной скатертью, тарелками и стаканами. Он поднялся наверх, чтобы накрыть к ужину нашу большую желтую кровать, а я шла следом с перцами и хлебом. И с сыром. Отдуваясь после подъема с грузом, я увидела, что свечи уже горят и кровать накрыта для двоих. Венецианец разливал «Кровь Юпитера». Мы наконец жили в номере 34 по Виа дель Дуомо.

Десятого декабря весь город готовился к празднику, а мы готовились принять на недельный тур группу из шести американцев с Майами-бич. Когда одна из трех пар предложила провести тур перед самыми праздниками, мы долго отговаривались.