Однажды вечером мы попробуем свежевыжатое масло в каменном масличном жоме Эмилио. Его жена поджарит над огнем толстые ломтики хлеба, спрыснет их добрым, неправдоподобно зеленым маслом, еще взбаламученным, с острым и нежным вкусом, оставляющим на языке привкус вроде жареных молодых артишоков и орехов. С брушеттой она подаст несколько тарелок прошутто из дикого кабана, домашние салями с диким фенхелем и кувшины красного — маленькую послеобеденную закуску в умбрийском стиле. Мы будем охотиться за трюфелями с Барлоццо и его другом Вирджильо, а на другое утро отстоим церемонию дегустации белого «Антинори» в Кастелла делла Сала. Заново просматривая уже одобренные и подготовленные планы, я надумала только одно изменение — относительно пожелания о «черных галстуках и нарядных платьев». Сюрприз…

Мы наняли хорошего местного шеф-повара — одного из тех, кто отказал мне в просьбе предоставить кухню для испытания рецептов — для приготовления обеда, который предстояло подать в довольно величественной обеденной зале замка шестнадцатого века, сторожившего холм над деревушкой по дороге в Тоди. Он иногда сдавался туристам. Я не сомневалась, что ужин будет великолепен и что он вполне отвечает запросам наших гостей, но начала думать, не окажется ли еще приятнее, а может быть и великолепнее, поужинать дома. В бальном зале. Вместе с шестеркой из Майами-Бич мы могли пригласить Миранду и Барлоццо. Вместе со мной и Фернандо получилось бы десять человек — вполне достаточно для освящения стола с ананасовыми ножками и разноцветных стульев. Часть блюд я могла бы приготовить заранее, а остальными заниматься поздно вечером, когда мы уже пожелаем гостям доброй ночи. И у меня будет свободна вся вторая половина последнего дня, поскольку время от обеда до aperitivi мы ничем не занимали, давая гостям возможность походить по магазинам в Орвието и уложить часть вещей к отъезду. Я успею.

— Я успею, и мы ведь знаем Мэри Грейс и Уилла еще с Венеции, и мне кажется, им всегда хотелось поучаствовать в наших делах, и, я думаю, бальный зал заслуживает хорошей волнующей вечеринки, разве нет? И мне кажется, это было бы хорошим способом поблагодарить за помощь Миранду, и Барлоццо, и…

У меня перехватило дыхание, так я спешила выложить и свое желание, и оправдание для него, пока Фернандо не задушил все это на корню, но я напрасно спешила. Напрасно сомневалась в нем. Венецианец остался невозмутимым.

— Думаю, Мэри Грейс и Уиллу это особенно понравится. Не позвонить ли им, просто предупредить? — только и спросил он.

То, что Уилл — отставной сенатор Соединенных Штатов, а Мэри Грейс — наследница изрядно оскудевшего, но все еще солидного состояния, раньше включавшего 500 компаний, и правнучка фрейлины последней царицы, венецианец в расчет не принимал и не думал о том, как им «особенно понравится» сидеть за столом с крестьянином, неотличимым от Гарри Купера, и с загорелой грудастой служанкой на все руки. Фернандо не сомневался, что Уилл и Мэри Грейс будут в восторге, отчасти просто потому, что они американцы.

Благослови, боже, Уилла и Мэри Грейс, и Америку, и американцев, — хоть они и говорят слишком громко, и гундосят, и носят белые тапочки или остроносые ботинки и шляпы стетсон, и прислоняются к стене церкви двенадцатого века, чтобы почитать в «Геральд трибюн» новости о победах «Ред Соке» вместо того, чтобы войти в сияние свечей под взглядом Мадонны Филиппо Липпи, внушая мне: «Чу, милая, я за свою жизнь видел слишком много церквей».