|
— Вот тут у нас чудесные таблеточки — зеленая и коричневая, от которых нам будет тепло и приятно, — объяснила она нарочито простым языком, чтобы старый добрый Данбар смог ее понять, — а потом мы примем большую белую, которая избавит нас от бредовых идей, будто наши дочки нас разлюбили, хотя они платят за наше пребывание в чудесном санатории Медоумид, где мы находимся на заслуженном отдыхе после того, как мы много лет были очень-очень занятым и очень-очень важным человеком!
— Я знаю, что они меня любят, правда, — пробормотал Данбар, беря в руки чашечку с таблетками, — но у меня в голове что-то все перепуталось. — Ну конечно! — закивала сестра Робертс. — Поэтому вы и здесь, дорогой! Мы вам поможем! — У меня есть другая дочь… — начал Данбар. — Другая дочь? — переспросила сестра Робертс. — Ох, дорогой, мне нужно будет обсудить с доктором Харрисом вашу дозировку. Данбар сунул таблетки в рот и глотнул воды из стакана, который ему заботливо подала сестра Робертс. Одарив ее благодарной улыбкой, старик прилег на кровать и, ни слова не говоря, закрыл глаза. — Поспите-поспите! — промурлыкала сестра Робертс, выкатывая тележку из спальни. — Сладких снов! Услышав, что дверь затворилась, Данбар тотчас открыл глаза. Он сел и выплюнул таблетки на ладонь, потом рывком поднялся с кровати и побрел обратно в гостиную. — Чудовища, — пробурчал он, — стервятники, терзающие мое сердце и внутренности. — И он представил себе вздыбившиеся перья на головах стервятников, все в крови и ошметках мяса. Коварные, распутные стервы, совратившие его личного терапевта — врача, поставленного следить за состоянием организма Данбара, уполномоченного брать кровь и мочу Данбара на анализ, проверять его на рак простаты и просвечивать его нежную носоглотку, но не стоит и думать об этом, не стоит думать об этом… Совратив его личного терапевта и превратив в своего очень личного гинеколога, своего сутенера, трахаля, пенисоглавого змея! Трясущимися пальцами он затолкал таблетки в узкое горлышко вазы. — Думаете, вы сможете оскопить меня своими химикатами, а? — продолжал Данбар. — Ну, тогда берегитесь, мои милые сучки, я возвращаюсь. Думаете, со мной покончено? Но я вам отомщу! Я… пока не знаю, что сделаю с вами… но я… Слова еще не оформились, решение еще не пришло, но ярость продолжала клокотать в его душе, пока он не зарычал как волк, изготовившийся к прыжку, и это был глухой, медленно нарастающий рык пленника. Он занес вазу над головой, вознамерившись швырнуть ее в свое тюремное окно, но вдруг замер, не в силах ни разбить ее, ни поставить на стол, и его решимость действовать вдруг стала жертвой сшибки между всесилием и бессилием, обездвижившей его тело и душу.
2
— Но почему ты не хочешь сказать мне, где он? — спросила Флоренс. — Он же и мой отец! — Дорогая, ну конечно, я скажу тебе, где он, — ответила Эбигейл. В ее хрипловатом голосе угадывался канадский выговор, щедро залакированный британским высшим образованием. Зажав телефонную трубку между ухом и плечом, она закурила сигарету. — Я просто не могу сейчас вспомнить название этого кошмарного заведения. Я попрошу кого-нибудь прислать его тебе электронной почтой чуть позже сегодня — обещаю! — Уилсон поехал за Генри в Лондон, потому что он очень за него волновался, — продолжала Флоренс. — И был уволен, как только приехал. Это после сорока лет беззаветной преданности отцу… — Да, знаю. Просто ужасно! — отозвалась Эбигейл, равнодушно глядя через окно спальни на залитые солнцем высотки Манхэттена. |
