Он потянул ее за руку, как бы предлагая прилечь рядом, а другой рукой тем временем обнял за плечи, прижимая к себе.

Через несколько минут Крид уже спал. Лежа рядом и положив голову ему на плечо, Джесси молча молилась, вознося свою благодарность всем богам — белым и краснокожим— за то, что они сохранили жизнь ее любимому.

Он так и не смог стать хорошим и послушным пациентом. Сначала казалось, что он слишком слаб даже для того, чтобы хотя бы сидеть по нескольку минут. Он знал, что так надо, но ему это не нравилось. Вынужденное безделье угнетало и раздражало его. Ему не нравилось, что Джесси старалась услужить ему во всем. Ему не нравилось, что он прикован к постели. Наконец, ему совершенно не нравилось, что он даже не мог самостоятельно оправиться.

Он огрызался на Джесси, грубил врачевателю Ма-то Вакува. И это продолжалось до тех пор, пока оба не пригрозили, что оставят его одного.

Тасунке Хинзи навещал его каждый день. От него Джесси узнала, что они с Кридом друзья с детства. Иногда она сидела с ними и слушала воспоминания мужчин о прежних днях, еще до того, как солдаты напали на их поселок и увели с собой уцелевших соплеменников в резервацию.

Теперь наступил следующий период.

Джесси слушала рассказы Тасунке Хинзи о жизни в резервации и не могла поверить, что индейцы, силой изгнанные из родных мест, к тому же подвергались бесчеловечному обращению и всяким унижениям. Все это не увязывалось с тем, чему ее учили в школе, что индейцев направляли в резервации для их же собственного блага, что там для них строили дома, что их снабжают пищей и одеждой.

Тасунке Хинзи рассказывал совсем другое. Дни, которые они провели в резервации Стэндинг Рок, были самыми трудными, говорил он. Им всегда чего-нибудь не хватало — то еды, то одеял… Стариков тянуло в родные места, от тоски они заболевали и очень быстро умирали. Дети постоянно голодали. Женщины горевали, мужчины озлоблялись. Через несколько месяцев воины стали покидать резервацию. Один за другим они втайне уходили вместе со своими женщинами и детьми.

— Мой народ никогда не вернется обратно в резервацию по доброй воле, — сказал Тасунке Хинзи убе денно. — Мы будем жить и умирать здесь, но больше не станем подчиняться белым.

Тасунке Хинзи взглянул на Джесси. Она уже давно сменила свою городскую одежду на мягкое индейское платье из тонкой оленьей кожи и мокасины. Ее единственным украшением был бисерный чокер. Тасунке хорошо его помнил. И теперь, глядя на него, он вспоминал, как гордился Пеханска, когда его бабушка Окока сделала этот чокер для него. «Это было уже так давно, — подумал он с горечью. — Так давно». Неожиданно Тасунке поднялся.

— Аке вансиньянкин ктело, кола, — сказал он, кивая Криду, а потом и Джесси.

— Таньян яхи цело, — ответил Крид. — И я рад был тебя повидать.

Джесси взглядом проводила нырнувшего под полог вигвама гостя. Он, в общем-то, относился к ней с уважением, но она не могла отделаться от ощущения, что где-то в глубине души он сохранял к ней тайную неприязнь. Может быть, потому, что она была белой, а может, из-за того, что ее соотечественники отобрали у них родную землю и убили многих индейцев.

К концу дня проведать Крида и осмотреть его раны пришел Мато Вакува. Мато Вакува не очень хорошо говорил по-английски, но для Джесси у него всегда находилась теплая улыбка. С каждым днем она все больше привязывалась к старику.

Иногда, когда Крид спал, она выходила посидеть на солнце. Она часто видела Мато Вакува сидящим у своего вигвама в окружении детей и даже взрослых.

Тот день не был исключением. Джесси сидела, прислонившись спиной к своему жилищу, и наблюдала за лицами детей, улыбаясь внезапным переменам в выражении их лиц — от благоговейного страха до искрящегося веселья.