Кстати, ни Фарал, ни Маленький Брат ничего не ведали о каре, которой Митра подвергал провинившегося. Кара существовала, но какой она была, никто не знал - в том числе и Рагар, от которого киммерийцу удалось почерпнуть большую часть сведений. Рагар однажды проговорился, что конкретный вид божеского наказания совсем не интересует Учеников; они соблюдали клятвы не из страха перед Митрой, а из любви к нему. Видно, по этой причине никто и никогда не был наказан, ибо обет принимался от всего сердца и нарушение его означало для Ученика духовную смерть - то есть такую участь, которая была страшней любой божественной кары.

    Конан не верил в эти бредни; он твердо знал, что за каждый проступок полагается совершенно определенное воздаяние. Так, конокрадов в Туране разрывали лошадьми, грабителей в Немедии вешали, а в Аквилонии четвертовали, аргосские власти казнили пиратов путем милосердного усекновения головы, а в Шеме их сажали на кол. Если Митра не соизволил объявить наказание отступнику, то, вероятней всего, такового просто не существовало, и Великий поступил с истинно божественной мудростью, припугнув на всякий случай и кончив этим дело. Но даже если бы Он и хотел покарать, то откуда станет ему известно о проступке? И как Он выдернет провинившегося из огромного человеческого муравейника, расплодившегося Его попущением на земле?

    Такие мысли крутились в голове у Конана на всем длинном пути от Аргоса до этого кургана с разрушенной башней, торчавшего в гирканской степи в одиннадцати конных переходах от Дамаста. И чем дольше он раздумывал на подобные темы, тем больше уверялся, что может не бояться карающей руки пресветлого бога. Другое дело, если сам наставник не пожелает учить его Великому Искусству... Тут ему оставалось полагаться только на свой дар убеждения или удачу.

    Три луны назад Конан, вернувшись с далекого острова в Западном океане, покинул "Громовую Стрелу" у аргосского побережья, неподалеку от Мессантии. Обратная дорога к материку оказалась небесприбыльной: ему удалось взять пару купцов. У одного трюм был набит винными бочками, и киммериец его отпустил, пополнив лишь свои запасы спиртного; второй вез в Стигию шелка, жемчуг и дорогие изделия из бронзы и серебра, по каковой причине сначала попытался скрыться, а затем оказал ожесточенное сопротивление. Конан со своими людьми вырезал всех, а затем, когда драгоценный груз оказался на борту "Стрелы", велел поджечь купеческий барк.

    Пиратскую галеру, вместе с большей частью добычи, он оставил в наследство косоглазому Сандаре. Новому капитану досталась все, кроме строптивицы Каллы, чем он был изрядно огорчен; но в Мессантии нашлось столько свободных красоток, что Сандара, добравшись туда, через день уже не вспоминал о стигийке.

    Конан же полагал, что девушка, оставшись на Кардале, избавила его от множества хлопот. Возможно, ей не захотелось бы становиться подружкой Сандары, и она пожелала б сопровождать прежнего возлюбленного в странствиях... Что бы он тогда делал? Попутчики - а тем более попутчицы Конану были не нужны; он твердо решил добраться до Учителя и освоить чудодейственные искусства, дававшие власть и над холодной сталью, и над огненными молниями. Ему предстоял долгий путь на восток, и Калла тут была лишней обузой. Действительно, что бы он стал с ней делать? Разве что продал в хорошие руки на невольничьем рынке в Офире или Шеме.