Стискивая зубы, раб пытается вырваться из омута видений - или вспомнить все. Тщетно! Перед ним бесконечной чередой встают фантомы городов, мчатся всадники и колесницы, маячат чудовищные лики, сверкают огонь и сталь, проходят люди - мужчины и женщины, воины и купцы, нищие бродяги и владыки, мореходы, кузнецы, воры... Одни что-то говорят, но он не различает слов; другие молча смотрят на него, словно бросая вызов мертвой памяти. Мертвой, как склон засыпанного пеплом вулкана...

    Не просыпаясь, раб вжимается лицом в сухие пальмовые листья, дрожит, все крепче и крепче сжимая челюсти. Потом видения уходят, растворяются, как пустынные миражи, и невольник с хриплым судорожным вздохом проваливается в блаженное небытие.

    Саракка, придворный маг и звездочет грозного Тасанны, светлейшего дуона Дамаста, дрожащей рукой отер со лба холодный пот. Он ничего не понимал; в эту священную ночь, предшествующую солнцестоянию, знамения казались еще более смутными, чем пять, десять и пятнадцать дней назад. Он не мог прочесть в звездных небесах послание лучезарного Матраэля, хотя знал - чувствовал! - что великий бог желает сообщить нечто важное и требует, чтобы волю его исполнили без промедлений.

    Это никуда не годилось. Внизу, в роскошно убранном зале на пятом этаже ступенчатого зиккурата, мага поджидал светлейший дуон с ближними вельможами; все они горели нетерпением выслушать слова божества, запечатленные этой ночью на темном небосводе. Что сказать им? - подумал Саракка, беспомощно взирая на мерцавшие в вышине бесчисленные зрачки Лучезарного. Даже во времена не столь отдаленного ученичества он не ведал такого отчаяния; сейчас на кон было поставлено все - в том числе и его голова. Владыка Дамаста не отличался милосердием и не помнил о былых заслугах, особенно если речь шла о вещах божественных и, тем самым, важных для всей страны. Что же касается былых заслуг, то у Саракки не имелось даже этого. Всего два года назад дуон приблизил его, даровав свою милость и высокий пост; тогда Саракка, еще не достигший тридцатилетия, но наделенный талантами, обошел многих и многих, что казалось ему великим счастьем. Еще бы! Отныне он стал придворным сановником, равным среди равных в свите владыки, и никто теперь не мог укорить его слишком юными годами или счесть выскочкой. Дуон решил - и быть по сему!

    Но за милости повелителя, за удобные покои в его дворце-зиккурате, за потоки серебра, что регулярно изливались в карман звездочета, надо было платить. Верность, преданность, благоговение перед владыкой разумелись сами собой; главное же заключалось в неусыпном и тщательном наблюдении за небом, водами и землей, зверями и птицами, растениями и камнями. Боги открывали свою волю посредством множества знаков, кои надлежало вовремя примечать, разгадывать и толковать, ибо Дамаст, расположенный к востоку от плоскогорья Арим, был воистину капризом богов, и любой из них, заткнувший благодетельное чрево Накаты, мог уничтожить город и всю страну.

    Матраэль же вовсе не относился к числу любых! Он был главнейшим божеством, премудрым и могущественным, многоглазым, следящим за людьми с утра до вечера и с вечера до утра! И вот сегодняшней ночью Саракка, придворный маг и звездочет, никак не понимал его повелений... Плохо, очень плохо!

    Пытаясь успокоиться, он подошел к большому мраморному алтарю, выпиравшему в центре плоской кровли зиккурата, и начал перебирать разложенные на гладком камне инструменты. В том не было никакой нужды - он произвел измерения четыре раза и не сомневался в их безошибочности - но прикосновение к бронзовым дискам и трубам, к кованым треножникам и клепсидрам, к магическим стеклам, способным разлагать свет, вливало в молодого звездочета немного бодрости.