Вслед за Риной он поднялся на верхнюю террасу. Девушка легко шагала по гладким ступеням, раскачивая в руке дротик; кроме этого оружия у нее были только кинжал, сумка на поясе да небольшой мешок за плечами. Конан снарядился в путь гораздо основательнее: два меча, нож, арбалет и колчан, полный стрел. Кроме припасов, в его мешке нашлось место веревке с железным крюком, меху с водой и прочим дорожным мелочам.

    Миновав приспособления из бревен, досок и канатов, обогнув ямы и дорожку с вкопанными торчком поленьями, они зашагали вверх по склону. Тут обнаружилась тропа - узкая, но вполне подходящая для человека, привыкшего с детства лазать по скалам; Конан шел вперед, почти не глядя под ноги, инстинктивно сохраняя равновесие на опасных участках. Дыхание киммерийца было ровным, тело - послушным и гибким; тем не менее, он с тревогой поглядывал на солнечный диск, медленно поднимавшийся над горизонтом, словно хотел поторопить восходящее светило.

    Вскоре ему показалась, что тропинка, по которой они двигаются, выглядит довольно странной. Похоже, к ней не прикасались человеческие руки, ибо Конан нигде не мог заметить следов кирки или зубила; камень под ногами был гладким, как бы оплавленным, а изгибы уходившей вверх тропы напоминали плавное течение водного потока. Приглядевшись, он понял, что шагает по длинному и узкому языку пепельно-серой лавы, излившейся некогда из кратера и проложившей путь до самой обители наставника. Вряд ли это было случайным; скорее всего, устланная застывшей лавой дорога возникла по воле Митры, желавшего облегчить подъем к жерлу вулкана. Но кому и зачем? Означала ли эта тропа, что Учителю нужно время от времени подниматься наверх, к темным базальтовым скалам, что обрамляли края кратера?

    Солнечный диск наполовину поднялся над барханами, и Конан, оставив досужие мысли, сунул руку за пояс - туда, где хранилась драгоценная фляга с арсайей. Пробка из каменного дуба была забита глубоко, но сильные пальцы без труда справились с ней; он вдохнул острый и свежий запах, потом быстро закупорил бронзовый сосудик. Хорошо, что Рина не обернулась, мелькнуло в голове; ясные глаза девушки вновь напомнили бы ему, что в этой жалкой фляжке хранится его душа. Его память и разум! Он оставался человеком лишь потому, что дважды в день, на утренней и вечерней заре, нюхал снадобье дамастинского мага, и об этом не стоило забывать.

    Но виновна ли в том его спутница? Нет, разумеется, нет, - подумал Конан, мрачно покачивая головой. Любой, кто оказался бы сейчас рядом, был бы ему неприятен; любое человеческое лицо заставило бы поразмыслить о той хрупкой грани, что отделяла его самого от состояния бессловесной и беспомощной твари. Пока что он сохранял рассудок - благодаря арсайе; но что произойдет, если чудодейственное зелье кончится, а он так и не доберется до храма Первосотворенных? Киммериец почувствовал, как по спине бежит холодок, и нахмурил брови; ему не хотелось задумываться об этом.

    Спрятав флягу за широкий поясной ремень, он бросил взгляд вниз, на желто-серое море песка, протянувшееся от горизонта до горизонта. Пустыня простиралась на юг, на запад и восток, и с высоты действительно походила на застывшую океанскую поверхность; барханы казались мелкой рябью, крошечными волнами, что катятся друг за другом к подножию вулкана, к темному и угрюмому берегу, возвышавшемуся над бесплодной равниной. Лишь зеленая полоска, сад Учителя, оживляла этот мрачный пейзаж, озаренный первыми солнечными лучами, но и светило, ласковое и благодатное в других местах, не скрашивало его. Тут, в просторе блеклых небес, нависавших над пустыней, солнце выглядело точно пасть огнедышащего дракона, поливавшего камни и пески пламенным дождем; оно сжигало любую жизнь - кроме зеленого оазиса на склоне вулкана, за которым присматривал сам Митра.