— Это не смешно.

— Нет, смешно. Я тебе объясню одну вещь, Слава. В настоящем сексе любви быть не должно, она мешает… Так ты отвлекаешься на душу, а заниматься сексом нужно только с телом, а не с душой, нужно, чтобы партнеры не щадили друг друга — только тогда секс получается обалденным.

— Значит, сейчас он был не обалденным? — теперь насмешка была в его голосе, и Наташа слегка растерялась.

— С чего ты взял?

— Ну, тогда ведь получается, что сейчас с твоей стороны никакой любви не было?

Теперь даже в полумраке Слава увидел, как ее лицо вдруг исказилось злостью, и где-то в темной глубине глаз что-то задергалось, словно в агонии. Он понял, что, сам того не желая, нанес этой сильный и болезненный удар.

— Я не могу от тебя избавиться, никак не могу, ты все время у меня в голове, если бы ты знал, как мешаешь мне, но я не могу и не смогу, и даже сейчас и я за тебя умру, и не смогу тебе ничего сделать, почему так, почему, почему?!!

— Ты хочешь, чтобы я ушел, Наташенька?

— Нет! — вскрик был мучительным, страдающим. — Нет! Да! Ушел! Исчез! Зачем ты приехал?! Боже мой, почему у тебя такая власть надо мной… даже теперь, почему у тебя такая власть?!..

— Потому что тебе никогда не забрать ее целиком, — Слава отошел к двери и включил люстру. В комнату плеснулся свет, и Наташа, слабо вскрикнув, закрылась руками, словно на нее обрушилась волна обжигающего пламени.

— Нет, зачем?! Выключи!

— Тебе уютней в темноте, да?! — он схватил ее за плечи и как следует встряхнул. — П-посмотри на меня!

Наташа вскинула голову — ее глаза были бурлящей лавой множества эмоций. Она дернулась назад и взмахнула рукой с зажатой в ней сигаретой, словно защищаясь.

— Ну, что же ты?! — зло спросил Слава, тяжело дыша. — Хочешь п-прижечь?! Ну, валяй, валяй! Ну!

— Я не могу! — простонала она. Лава в ее глазах вскипела, Наташа выскользнула из его рук, потом сжала свободными пальцами тлеющий кончик сигареты, со свистом втянув в себя воздух, и на пол дождем посыпались искры, мгновенно угасая. Слава запоздало выбил сигарету из ее руки.

— Тебе уже и т-так сладко, да?! — прорычал он, едва сдержавшись, чтобы не взвыть от боли, неожиданно пронзившей голову насквозь. — Сколько же их там, в тебе, этих грязных обрезков?! А ну, смотри на меня!

— Я смотрю, — на этот раз ее голос был испуганным. Из уголка глаза скатилась слезинка и остановилась на щеке, сияя под ярким светом, но это не остановило Славу — он не знал, кто именно сейчас плачет.

— Нет, не так! Смотри мне в глаза — как ты это любишь делать, насквозь смотри!

— Я не хочу! — взвизгнула Наташа истерически. И голос, и лицо Славы напугали ее — он не был таким даже там, в поселке, когда уходил, казалось, навсегда. Чужое клубилось в ней, но больше всего сейчас преобладало одно — она боялась, бесконечно боялась, бесконечно…

— Ах, не хочешь?! Тебе не интересно, да?! Т-ты знаешь, что увидеть нечего?! Конечно, я далеко не ангел, но во мне нет ни одной гиперболизированной дряни, да?! А вдруг уже появилась?! Ты п-полгода меня не видела, я мог измениться, я мог полюбить чужую кровь на своих руках — или еще что похуже! Смотри… или я не з-знаю, что с тобой сейчас сделаю!

Наташа подняла голову и заглянула в его глаза, и они раскрылись, впуская ее — дальше, еще дальше, в самую глубь, туда, где скрывалось то, о чем не говорилось никогда и не скажется… Она видела многое, но все это заслоняло одно — то, что она никогда не видела раньше и не смогла бы нарисовать — теплое, нежное, безгранично прекрасное, бережно хранимое в ладонях души, несмотря на все, что довелось пережить… впервые, глядя, она не чувствовала голодного азарта, предвкушения, того холодного огня, в котором сгорало все, кроме проклятого дара.