— Что это? — повторил Слава, повернувшись. Лицо Наташи дернулось, потом она резко встала, отошла к кровати, забралась на нее и до подбородка натянула на себя простыню, глядя на бурю за окном.

— Если б я знала, что ты придешь сюда, я бы все спрятала, — тихо сказала она. — Впрочем, наверное, все равно пришлось бы тебе это показать.

— Но кто это?

— Я не знаю. Правда, не знаю. Знаю только одно — наверное, она жила очень, очень давно, — Наташа перекинула волосы на плечо и начала рассеянно заплетать их в косу. — Ты посмотри все… а потом поговорим.

Слава мрачно кивнул и начал перебирать листы. Вскоре он понял, что портретов не так уж много — некоторые повторялись по несколько раз, некоторые были не закончены, часто и вовсе попадались какие-то странные пейзажи, натюрморты, рисунки одиночных предметов — они не были живыми, как те картины, но от взгляда на них почему-то бросало в дрожь и появлялось непонятное чувство гадливости. В конце концов, он перестал внимательно рассматривать каждый рисунок, а вначале быстро разложил все листы на две стопки и одну отодвинул, а вторую, с портретами, снова начал перебирать. Лица, лица… все те же туманные неживые дымки… а потом Слава вздрогнул. Несмотря на расплывчатость и странный? ракурс, сходство прослеживалось определенно — с листа на него безжизненно смотрел Григорий Измайлов. Сразу, как наяву, в памяти всплыло ночное бегство из курортного поселка — одно из тех воспоминаний, от которого очень бы хотелось избавиться навсегда. Нахмурившись, он отложил портрет в сторону и взял следующий, потом еще один. Незнакомый, незнакомый… а вот опять — на этот раз Света Матейко. А потом Борька Ковальчук. Мотнув головой, он снова начал раскладывать рисунки на две стопки. В одну летели незнакомцы, на которых он почти не смотрел, в другую… Все «жрецы». Костя Лешко. Люди с курорта, имена и лица которых уже большей частью стерлись из памяти, — клиенты, которые ушли и больше не возвращались.

Закончив разбирать рисунки, Слава легко хлопнул ладонью по одной из стопок.

— Здесь нет Виты. Почему? Ее ведь ты тоже рисовала.

— Господи, ты знаешь?! — плечи Наташи поникли. — Она успела тебе рассказать?

— Не она. Он.

— Он? Кто — он? — в ее глазах мелькнуло недоумение, но его тут же сменили ошеломление и ужас. — Что?! Схимник?! Он тебе рассказал про Зеленодольск?!

Только сейчас Наташа сообразила, что до сих пор не знает, как Слава вообще попал в этот город, как он ухитрился вырваться из рук людей Баскакова, и уже открыла рот, чтобы спросить… но Слава упредил ее.

— Об этом потом. Все, что с нами было, что я знаю… об этом позже. Я все тебе расскажу — все, что я знаю.

Произнося это, он отвернулся — якобы посмотреть на рисунки. Он солгал. Как и Вита, он не собирался рассказывать ей всего, что узнал от Схимника; как и Вита, он еще не решил, стоит ли это делать — говорить ей о том, во что превратились Аристарх Кужавский и Илья Шестаков. Он знал, что Наташе о них по-прежнему ничего не известно — это был один из немногих вопросов, которые он успел задать Вите по дороге, и сейчас, перебирая рисунки, с большим трудом сдержался, чтобы не изодрать портрет Шестакова-Сканера в клочья.

— Виты не может быть здесь, — сказала Наташа. — То, что я вытащила из нее, принадлежало не ей.

— А кому?

— Дай мне портреты тех, кого ты не знаешь, — попросила она и протянула руку. Слава встал, держа в каждой руке по стопке рисунков, и пересел на кровать.