— Свет, наверное, выключить?

— Не надо, — прошептала Наташа и потянула его к себе. — Пусть горит. Я все никак не могу на тебя насмотреться. Мне все время кажется, что ты — сон, а потом я проснусь…

— Значит, придется тебе снова доказать, что я — не сон. Сейчас…

— О-ох!

V

Сознание возвращалось медленно, толчками — казалось, она плывет по волнам, которые плавно подбрасывают ее вверх-вниз. Вокруг была темнота — душная, табачно-перегарная, пыльная, кто-то в ней разговаривал, смеялся, слышался ровный механический шум, сквозь который пробивалась песенка Леонидова «Не дай ему уйти», — она отметила это чисто автоматически. Застонав от резкой боли в основании шеи и чувствуя привкус крови во рту, Вита открыла глаза, но темнота не исчезла, не исчезло и покачивание, из-за которого она монотонно стукалась носом о что-то мягкое и ворсистое.

Парк… буря… боль в шее… резкая, пронзительная… ветка?..

Она закрыла глаза, потом опять открыла их. Паника ворочалась в ней — еще неуклюже, заторможено, но уже начинала обретать гибкость — еще немного, и она примется метаться, задействовав губы в истерическом испуганном визге. Вита пошевелила рукой, прикоснувшись к странной мягкой поверхности и вдруг поняла, что это — спинка сиденья, в которую она уткнулась носом, а шум и покачивание — это машина, в которой ее куда-то везут. Она чуть приподняла голову, и тут же чья-то рука дернула ее за плечо и повернула так, что теперь Вита стукнулась о спинку сиденья затылком.

— Коль, засвети-ка лампочку. Ну, что, звезда, отошла малехо?

Голос был спокойным, приятным, в чем-то даже сочувственным, если бы не скрытая за этим сочувствием самоуверенная издевка. Салон машины осветился, и Вита дернулась, задохнувшись от ужаса, увидев в нескольких сантиметрах от своего лица изящные стекла очков, сквозь которые на нее с холодным вниманием смотрели светлые глаза Яна. Сглотнув, она вжала голову в спинку диванчика, и отвернулась. С другой стороны от нее сидел здоровенный круглоголовый малый, деловито копавшийся в ее сумочке. На Виту он бросил только один короткий взгляд, в котором не было ничего, кроме праздного любопытства. Еще один мужчина, сидевший вполоборота на переднем сиденье, смотрел на нее с таким же скучающим интересом, и в зеркале обзора Вита увидела скосившиеся в ее сторону глаза водителя. Машина шла на хорошей скорости, за окнами в темноте летели неровные цепочки фонарей, и понять, в какой именно части города они сейчас находятся, было невозможно. Неожиданно Вита поняла, что в этот раз она попалась — попалась окончательно и бесповоротно, никакой возможности удрать не было, и на нее накатил липкий, холодный, кладбищенский страх, превращая сознание в мутную, тошнотворную кашу, и она со звериным, безумным отчаянием дернулась в сторону, через здоровяка, к дверце — выскочить — в темноту, под колеса, в пропасть — неважно куда, лишь бы выскочить. Но ее сосед превратил этот порыв в жалкое трепыхание, сразу же схватив Виту и отшвырнув обратно, где ее поймал Ян.

— Ну, куда ж ты, куда ж ты так дергаешься, пионерка?! Еще знамя не целовала! Чихо, мала![16] — он снова наклонился к ее лицу, и Вита невольно зажмурилась, чувствуя исходящий от него запах мяты и апельсинов, казавшийся нелепым. Потом она ощутила, как к ее щеке прикоснулись сухие прохладные пальцы и слегка ее сжали, и на этот раз с огромным трудом сдержалась, чтобы не заорать от ужаса. — Яка цера! Як од немовля![17]

— Гляди-ка, Ян, — сказал сидевший справа от Виты, следом раздался короткий щелчок. Вита приоткрыла глаза, успев увидеть, как взгляд Яна соскальзывает с нее с откровенной досадой, и чуть повернула голову — исследователь содержимого сумочки держал в руках ее небольшой нож, который Вита таскала с собой «на всякий пожарный».