— Нет, не хочу. И твое тебе не верну, хоть, конечно, их стоимости и невозможно сравнить. Скажи, почему?

— Что «почему?» — пальцы Схимника сжались и раздавили сигарету.

— Ты знаешь.

— Не хватит ли тебе на сегодня откровений?

Вита тяжело промолчала. Схимник отошел к балконной двери и швырнул испорченную сигарету за перила, в темноту. Дверь захлопнулась с грохотом, и Вита, опустившаяся в кресло, вздрогнула.

— Почему? Что ж… Ты знаешь, кто я. Я убиваю. И не только из-за денег, которые за это получаю. Сразу определимся — я не какой-нибудь там добрый хрен с горы, который решил бороться с мировым злом — таких очень любят изображать во всяких слезливых фильмах. Раньше я пытался прикрыться такой целью, но очень быстро понял, что это не так. Все намного проще. Я убиваю, потому что мне это нравится. Как другим нравится пить, ширяться или трахаться. Только удовольствие я получаю не физическое — нечто более глубокое, я не могу тебе этого объяснить. Вот твоя подруга — она, наверное, тебе объяснить сможет. В этом мы с ней очень схожи. Природа нашего голода одинакова. Только она не может его контролировать и применять с пользой, я — могу. Пока еще. Только, в последнее время все хуже и хуже. Потому что если делать это слишком часто, останется только этот голод. А я, с тех пор, как с вами пересекся, делал это слишком часто.

Он потянулся и взял новую сигарету.

— В свое время меня не только научили убивать, но и привили к этому особое чувство. Я не скажу тебе, где это было — тебе лучше этого не знать. Есть нечто совершенно необъяснимое, когда ты видишь, как твой враг умирает. И от этого может здорово поехать крыша. Поэтому, когда я вернулся, война не кончилась.

Вита съежилась в кресле, не отрывая глаз от его лица, и Схимник криво улыбнулся.

— Страшно? Это хорошо.

Он глубоко затянулся сигаретой и стряхнул пепел прямо на пол.

— Вначале я еще тешил себя какими-то иллюзиями, корчил из себя этакого Робин Гуда… пока не понял, что дело вовсе не в этом. Ну, что ж, я все равно обращал это на пользу — сдерживал себя, пока не находил какого-нибудь урода, а уж тогда давал себе волю, только перед самим собой прикрываться красивыми фразами смысла больше не было. По крайней мере, я был аккуратен и убивал всегда по-разному. Меня никто не искал. Только вот завязал все глубже и глубже. От этого, видишь ли, тоже бывает ломка — как от наркотика. Но она ощущается только здесь, — Схимник постучал себя пальцем по лбу, потом передвинул руку и крутанул им у виска. — Понимаешь, кто я?

— А лечиться ты не пробовал? — Вита продолжала неотрывно смотреть на него, сжимая и разжимая пальцы.

— Только сам. К врачам с этим не пойдешь — запрут в четырех стенах и только… Так что сам. Но без толку.

— А…

— Ты хочешь спросить — не подумывал ли я о самоубийстве? — он усмехнулся. — Было как-то грешным делом. А потом подумал — зачем? Глупо. Пока я могу держать себя в узде, так лучше приносить какую-то пользу, чем под землей гнить. Вот когда я пойму, что все, что вот-вот начну всех подряд, вот тогда…

Он снова затянулся, потом смял окурок в руке и уронил его на пол.

— Поэтому ты оказался у Баскакова? — тихо спросила Вита.

— Да. А что — удобно. Никого не надо искать — все под рукой, только обставляться разумно. И не частить. Так что Баскаков мне давал возможность мою потребность удовлетворять, более того, он меня прикрывал и платил мне, — Схимник фыркнул, — иногда, сам того не зная, и за своих же.