Тарелку-то ты уж точно не зря грохнул!

Справедливо. Но она мне все равно никогда не нравилась. Ненавижу цветочки. Особенно розовые. А он, конечно, даже это испо

Слово оборвалось, и курсор беспомощно замерцал на экране, разом разбив все впечатление холодной деловитости и легкой, какой-то аристократической насмешки, никак не соответствовавшей возрасту писавшего. Вита перевела взгляд на Литератора и увидела, что он смотрит в сторону окна. Потом он взглянул на нее с выражением тревожного ожидания, но никак не страха.

Поторопись. Они приведут его, и тогда это ничем не закончится. Я понимаю, что мой внешний вид у любого человека вызовет столбняк, но пора бы уже и отойти. Или ты, бедняжка, теперь пребываешь в глубокой растерянности? Нашла не совсем того, кого хотела? Не знаешь — убить или сначала чуть-чуть пожалеть?

Так рассуждать мог бы взрослый, опытный человек, проживший на свете не один десяток лет, но никак не ребенок.

Вита резко встала, обошла стол и остановилась перед развернувшимся к ней инвалидным креслом, потом наклонилась, так что кресло с жужжанием чуть-чуть отпрянуло.

— А тебя есть, за что жалеть?! — зло спросила она, четко выговаривая каждое слово. Судя по изменившемуся лицу Литератора, он умел читать по губам и понял, что она сказала. — Неужели за твой внешний вид?! Или за то, что под ним?! Я читала письмо, которое ты написал мне! Я прошла через все то, через что ты пропустил остальных, которые сошли с ума от боли и убили себя, чтобы избавиться от нее! Я видела, какой ты изнутри! Я не нашла там ничего, что можно пожалеть! Да, ты прав, я живучая! — Вита наклонилась еще ниже, вцепившись в ручки кресла, так что ее бешеные, сверкающие глаза оказались прямо напротив глаз Литератора, и он вжался затылком в спинку кресла, глядя в сторону, мимо ее виска. — Посмотри на меня! Ну, посмотри же мне в глаза! Что, не можешь?! Тяжело смотреть в глаза тем, кому причинил столько боли?! Столько боли ни за что! Чем он платил тебе за нас?! Что он дал тебе за всех нас?! Это кресло?! Технику?! Еду?! Может, он пообещал тебе новое тело?! Или ты делал все это исключительно потому, что было в кайф?!

Тяжело дыша, она выпрямилась и отошла, оставив Литератора сидеть, по-прежнему вжавшись затылком в спинку кресла, с подрагивающими губами и широко раскрытыми глазами. Подойдя к письменному столу, Вита взяла прозрачное, увесистое пресс-папье и почти бегом направилась к двери. Короткий, злой взмах рукой отправил пресс-папье в воздух, раздался легкий свист, потом громкое «чвак!», и миниатюрная камера перестала существовать.

— Доволен?! — хрипло спросила Вита, повернувшись, и прошла на свое место, где на экране монитора ее уже ждало одно-единственное слово.

Письмо.

Удивлен, да? Я действительно читала твое письмо… в его первоначальном виде. Я прочла его случайно, по ошибке — уже после того, как поняла, что оно из себя на самом деле представляет — поняла весь механизм, поняла, кто прячется за такими красивенькими, кружевными буквами.

Как ты могла понять? Это невозможно. Расскажи, я хочу знать. Расскажи, пока есть время. Это важно.

Как только на экране появилась последняя буква, к ноге Виты что-то прижалось. Опустив глаза, она увидела Черчилля. От недавней величественности кота не осталось и следа. Он беспокойно терся об ее ногу, огромные зеленые глаза смотрели испуганно. Потом Черчилль сел и негромко, тоскливо замяукал.

Что-то произошло в ресторане. У Андрея ничего не получилось, и что-то произошло. Что-то случилось с Баскаковыми, и кот чувствует это. Нет, он это знает. Что-то ужасное.

Пытаясь отогнать растущую тревогу, Вита снова встала и подошла к кровати. Сдернув с нее тяжелое покрывало, она вернулась к столу, бросила покрывало на блестящий пол и уселась на него, скрестив ноги, словно индус. Кот подбежал и сел рядом, дрожа и крутя головой по сторонам.