Черный зверь поднялся на дыбы, бешено закатив глаза.

— Теперь остались только ты и я. Поскольку ты последний из своего племени и ты один можешь сказать Ронину…

Боннедюк Последний пришпорил луму, возликовав в глубине души, но стараясь при этом сохранить каменное выражение лица. Дольмен не мог не знать о появлении Воина Заката и о том, кем он был раньше, но предпочел не сообщать об этом своим подручным.

— Конец близок, Токаге! — воскликнул он, приближаясь к черному исполину.

Сейчас с ним не было Риаланна, и защиты от него не дождаться, но Боннедюк оставался спокоен. Когда-то ему вручили этот священный дар, от которого он не мог отказаться, как не мог отказаться и от мучительных поисков сквозь века — не мог после того позора, который навлек его господин на его народ.

— Ты произнес мое старое имя! — прошипел Саламандра, и его лицо в первый раз исказилось от гнева. — На колени, ничтожный, ибо лишь на коленях дозволено произносить его!

Он взмахнул рукой.

Боннедюк Последний все же успел их заметить.

Сюрикены. Черные металлические звезды.

Его ноги уже освободились от плена стремян.

Он соскользнул с седла.

Ни на что другое времени не оставалось.

Он услышал жужжание, словно мимо пролетел рой рассерженных пчел. Два сюрикена вонзились в голову лумы; скакун опустился на колени и завалился на бок, и Боннедюку пришлось откатиться по грязи в сторону, чтобы его не раздавило.

По липкой, скользкой земле, ощетинившейся разбросанным оружием. Под раскатистый хохот Токаге, под эхо из коридоров Времени, грохочущее у него в голове, под смех, прокатившийся по долгим эпохам, когда он влачил свое жалкое существование, насмехаясь над всеми людьми, добрыми и достойными, кровь которых он пролил. Токаге! Кости, которые он поломал, слезы, смерти, причиной которых он стал. Невыразимая мука.

Боннедюк Последний поднялся, вскарабкавшись на груду тел, мертвых и умирающих. Нога у него болела, но разум сам по себе отключился от давно знакомой, ставшей привычной телесной боли. Теперь он настроился только на скорбь своего давно мертвого народа. Народа, который не успокоился в вечности. Который взывает о мщении. Народа, опозоренного историей. Опозоренного Токаге, его властелином.

— Я многому научился в течение веков, — сказал Токаге, обращаясь как будто к себе самому. — Я больше не зверь, что бы ты ни говорил. Я хочу, чтобы ты это понял перед тем, как я тебя убью. Пришел день зла, наступил новый цикл. Я знал это. Все очень просто. Кто одержит победу…

Боннедюк Последний пошел вперед, не обращая внимания на долетающие до него слова; адреналин растекался по телу, бурлил в руке, крепко сжимавшей меч. Он слышал лишь крики своего опозоренного народа, взывающего к нему сквозь неисчислимые века. Он чувствовал только их муку. Он хотел одного: покончить с этим…

— Я не стал бы заключать с ним союз, — продолжал Токаге, повернув на мгновение массивную голову, чтобы взглянуть через реку на черный, обугленный лес. — Я не люблю его, эту мерзкую тварь. Ни один человек не способен его полюбить. Он — это уничтожение всего и вся. Но разве у меня был выбор? Либо это, либо смерть…

Боннедюк Последний буквально физически ощущал устремленные на него взоры своих соплеменников, и их сила передавалась ему, кипела в его крови, и впервые за столько веков он почувствовал, что значит жить. По-настоящему жить. Нет ощущения лучше, полнее…

«Теперь я то, что я есть», — сказал он себе.

— На моем месте ты поступил бы так же, я знаю, — задумчиво проговорил Токаге. — Тебе легко обвинять меня. Ты не смотрел в лицо смерти. Не ощущал ее хладных объятий, ты не чувствовал, как уходит сознание, как убывает воля…

Черный скакун снова взвился на дыбы при виде приближающегося Боннедюка Последнего.