|
Там достал из баула ту самую записную книжку и вернулся с нею к Кокандову. Лишь там я открыл книжку на последней страницы, где были записаны те номера, из которых добрая половина была уже вычеркнута за ненадобностью, но номер 217-й, действительно, присутствовал.
Тут, однако, я вынужден кое-что пояснить, хотя эти мои пояснения и можно счесть разглашением государственной тайны. Ну да Бог с ним! Едва ли при моей жизни кто-нибудь прочтет эти строки.
Так вóт, нумера эти, кроме отделений Охранки, мог знать в каждой губернии лишь один человек, а именно — государственный прокурор, и с него бралась подписка о неразглашении под страхом самых страшных кар. Ибо нумера эти принадлежали секретных агентов (сексотов) Охранного отделения, то есть провокаторов, внедренных Охранкой в революционные круги. В случае каких-либо трений с законом (что, при двусмысленности его положения, порою случалось) сексот имел инструкцию: в целях конспирации ни в коем случае не ссылаться на Охранное отделение, а потребовать к себе лично губернского прокурора, не менее, и сообщить лишь свой нумер. Впрочем, одного нумера было мало, его можно было и придумать, оттого, помимо нумера, он должен был сообщить и свой агентурный псевдоним.
Собственно, моя записная книжица не представляла большой секретности. Попадись она в руки человеку несведущему, тот бы не понял, что за это за словечки, стоящие после идущих в разнобой нумеров, скорее всего решил бы, что это клички лошадей, а книжица принадлежит любителю бегов. В действительности, словечки эти были псевдонимами, которые и губернскому прокурору ничего не говорили, если он не сталкивался лично с носителем этого псевдонима.
По мере разоблачения провокаторов приходили инструкции — позабыть тот или иной нумер. Был человек, теперь нету; а кто это был — ищи-свищи. Так, у меня был тщательно вымаран псевдоним, принадлежавший скандально разоблаченному несколько лет назад Азефу.
Как я уже говорил, не вымаранных оставалось не столь уж много — какой-то «Икс», какой-то «Фикус», какая-то «Муха», — те же, в общем, что и в блокноте у Сипяги; еще несколько весьма странных и порой затейливых кличек.
Итак, 217-й. Вот он.
— Ваш псевдоним? — сухо спросил я.
— «Марго», — отозвался Кокандов.
В точности так: 217-му нумеру соответствовал именно этот псевдоним.
— Ну, убедились? — с некоторым даже торжеством спросил он.
Я его торжества не разделял; вообще должен сказать, что отношусь к субъектам этого сорта с изрядной долей брезгливости. Не сдержавшись, спросил:
— Как же вы дошли до жизни такой?
Ответ получил весьма распространенный среди подобного рода публики:
— Не всем же быть чистенькими, вроде вас. — Потом циничная улыбка все же сошла с его лица, и он вздохнул: — Выхода иного, поверьте, не было. Когда меня в девятьсот седьмом году взяли, мне всенепременно пеньковый галстук грозил, а жить, знаете ли, хотелось, вот я согласие-то и дал.
Да, мне был известен такой способ вербовки — под угрозой петли.
— Но с господином Кляповым, — спросил я, — зачем же с ним — так жестоко?
— То, поверьте, была отнюдь не моя идея, — поспешил ответить он, — то была идея моего куратора… Уж простите, не стану его называть… Очень удобен был этот Кляпов, готовый на все ради предмета своей нездоровой любви. Она, его нимфа, там, на каторге, и ведать не ведала, чтó делается от ее имени… Иногда, видите ли, надо поймать кого-то непременно с поличным; а мои коллеги-революционисты весьма искушены в своем деле, чтобы не попасться. Вот моему куратору и пришла мысль: подсовывать им какие-либо компрометирующие предметы… ну, там…
— «Адскую машину», — подсказал я. |