|
Туда меня тотчас погрузили и принялись тереть мое уже неделю не мытое тело мочалами.
Надобно сказать, что, сидя в ванной голышом и будучи совершенно беспомощным, я трепетал от страха: уже не евнуха ли из меня возжелали приготовить.
— О, только не это! — вскричала Евгеньева.
— Успокойтесь, сударыня, этого, как вы видите, не произошло. Просто у нас имелось холодящее кровь семейное предание о том, что с одним нашим далеким предком именно это злодейство века два назад якобы сотворили в Османской империи. Одно лишь меня утешало — что княгиня вроде бы не турчанка, и вообще здесь, в Санкт-Петербурге (о котором я, правда, плохо еще знал), таковое, кажется, не принято.
Затем туда же, в ванную комнату, вошел и доктор, осмотрел меня теперь уже в натуральном виде и, выглянув за дверь, сообщил: «Sexuell übertragbare Krankheiten sind nicht erlaubt».
Послышался голос княгини: «Жаль! С одной стороны, неплохо бы Мишеля этим наградить… Но с другой — не ценою же своего здоровья».
Далее подручные Никифора облачили меня в роскошный бархатный халат, отнесли меня (ибо от робости я и идти был не в силах) в великолепную спальную и водрузили на благоухающее духами ложе, а когда они удалились, туда вошла княгиня, так же успевшая уже переоблачиться в халат.
И тут она скинула его, представ передо мною во всей своей заоблачной красоте! О, лишь представьте себе мое ощущение в ту минуту!.. А дальше..
Нет, не стану, право, и говорить!
Евгеньева скривила губы:
— Фи, какой вы… Мы ж уговаривались — на этом пети-жё ничего друг от дружки не таить.
— Видите ли, сударыня, — отозвался профессор, — я в самом деле решительно ничего не в состоянии рассказать, ибо пребывал в некоем сладостном, восхитительном беспамятстве. Не больно избалованный вниманием прекрасного пола, я тогда и слов таких в своем лексиконе не имел, чтобы как-то поименовать происходящее.
Шумский с циничной улыбкой произнес:
— Но теперь-то ваш лексикон, я надеюсь, пополнился.
Профессор на это сказал:
— Нет, господа, пусть уж неназванное останется неназванным, это самое правильное. Ибо слова наши удивительно не точны, они не могут в точности передать запах, осязание, наконец, самою любовь. Не лучше ли, если каждый представит все в меру своего воображения? Ей-ей, ваше сознание, ваш собственный опыт, расскажут вам обо всем лучше любых слов.
— Да… — проговорила Евгеньева, — возможно… Возможно, вы и правы… — И я увидел, что она как-то непроизвольно положила руку на колено сидевшего рядом с нею Львовского. (Кто б знал, что сия маленькая деталь этого пети-жё будет иметь свое весьма трагическое продолжение!..)
Семипалатников спросил:
— Ну а далее?
— Ну а далее, она встала с ложа; нагая, совершенно меня не стыдясь, достала из шкапа отличный мужской костюм и сказала мне: «Поскольку твой наряд уже сгорел в печи, то — вот тебе взамен. И еще — вот, возьми…» С этими словами она бросила мне на кровать пятирублевую ассигнацию.
За кого она меня принимала?! Кровь прихлынула у меня к голове, кровь уже не Аристотеля, а гордого Ахилла, также, по мнению батюшки, приходившегося мне родней.
Впрочем, ничего ей ответить я не успел. Она, накинув халат, быстро выпорхнула из спальни, и туда тут же вошел Никифор со своими подручными. Они мигом облачили меня в подаренный костюм, и уже минут через пять, не успев прийти в себя, я осознал, что в новом костюме стою во дворе и комкаю в руке дарованную пятирублевку. Никифор сказал:
«Забудь обо всем и больше сюда не приходи. Надо будет — княгиня сама тебя призовет. А расскажешь кому-нибудь — придушим»…
Ну и в заключение скажу. |