– Спи, доброе дитя. Конечно, вернемся. И еще я хотел тебе все время сказать, да мешали: утречком сбегай к источнику и помой голову.

– Что‑о‑о?..

– Смой золотую пыль с волос, говорю. За это у нас тоже…

– А у нас рыжий цвет – самый модный!

– У нас он тоже чуть было не стал самым модным, да вот наш Полуденный Князь запретил красить волосы в огненный цвет. За это бреют и лупят. Одним и тем же мечом.

– Его что, рыжая собачка укусила?

Травяной рыцарь почесал правую бровь:

– Сибилло, конечно, лучше меня знает все эти предсказания, но я припоминаю, что давным‑давно какая‑то выжившая из ума хрычовка напророчила, что придет на эту дорогу несравненной красы женщина с солнечными волосами… И будет это во времена самого мудрого и прекрасного власти‑геля. Не знаю уж, как там было с предыдущими князьями, но дед и отец нашего с лица были того… сказать непристойно. А вот теперешний, Оцмар Великодивный, как‑то посмотрелся в зеркало и вдруг решил, что это – про него. Все дамы, естественно, в тот же день покрасились соком лисьей смоковницы. Так что если бы и объявилась на нашей дороге предвещанная красавица, ее было бы не отличить среди тьмы поддельных.

– Слушай, Зеленый рыцарь, а вдруг это я?

– Спи, дитя. Там говорилось о женщине, а ты – еще ребенок.

В командорском шатре возникла какая‑то многозначительная и, возможно, зловещая пауза. Лронг почесал другую бровь – а надо ли говорить? Потом еще тише произнес:

– Не след тебе встречаться с Полуденным Князем. У него побывало просто сонмище разных девушек – от побирушек до стоялых караванниц. А где они сейчас?

– Ну, и где?

– Кто в реке, кто в пропасти, кто на суку смоковном…

– Тоже мне царица Тамара в брюках! Такой лютый?

– Нет. Просто ни одна ему не оказалась нужна, а он – говорят, прекраснее его нет мужчины ни на одной из дорог Тихри.

И снова повисло молчание, как непроницаемый полог, за которым рождалось будущее.

X. Разбойник с дороги Оцмара

А многоногая тварь, не зная ни голода, ни усталости, продолжала мчаться над вечерней дорогой подобно чудовищному снаряду, выпущенному прямо на солнце. Оно словно чуточку поднялось, а может, это только казалось, потому что кругом уже не было видно ни гор, ни остатков рощ – одни болота, покрытые кисейным туманом. Там, где местность слегка подымалась, попадались заночевавшие караваны, пыльные и недвижные; гигантский паук, семеня по обочинам, пролетал над ними с такой скоростью, что невозможно было рассмотреть, кто и как там устроился на ночлег. Но, похоже, спали просто вповалку – люди, тягловые единороги и прыгучие гуки‑куки, не осмеливавшиеся отходить от каравана, как они это позволяли себе в городе.

Причина их осторожности стала понятна, когда из голубоватых приболотных озерец стали выпрыгивать на дорогу их дикие собратья на широких перепончатых лапах. Паук, чуть сбавив темп, мгновенным движением выбросил в сторону одну из своих суставчатых лап; вероятно, на конце ее была какая‑то присоска, потому что травянисто‑зеленый зверь как будто прилип к ней. Паучище, не сбиваясь с дороги, поднес жертву к устрашающим своим жвалам и захряпал ими по прутьям намордника – нет, полакомиться по ходу движения ему не улыбалось. Тогда он подкинул оглушенную тушку вверх, и она шлепнулась точно к отверстию наспинной сумки.

Полусонный Ких, не ожидавший такого подарка, заорал от неожиданности и омерзения. Сибилло выпутался из длиннющей шерсти, устилавшей изнутри ездовую полость, и они вместе скинули вниз нежелательный Груз.

– Дай‑ка меч, – сказал шаман, позевывая.

Ких вытащил боевой кинжал, протянул старцу.