– Можно и так сказать, – согласился Хэнк.

– На мой взгляд, все здесь проще простого, – объявил Фрэнки. – Громовержцам теперь не отвертеться. – Но немного помолчав, он все-таки небрежно поинтересовался:

– Или как?

– Думаю, у нас есть веские доказательства против них, – сдержанно сказал Хэнк.

– Круто. Надеюсь, ты им задашь жару. Если бы меня спросили, кого я больше ненавижу, их или негров – выбор, конечно, не ахти какой – то я выбрал бы Громовержцев. На мой взгляд, они паскуднее.

– А вы что, с неграми тоже не ладите? – спросил Хэнк.

– А то как же. Видать, судьба у нас такая. Мы по уши в этом дерьме, только успевай отбиваться. Макаронники глядят на нас свысока, и черномазые тоже – и куда нам деваться? Мы просто-таки оказываемся меж двух огней. Как будто мы и не люди совсем, а говнюки, выползшие из канализации, врубаешься? Черномазые возомнили себя крутыми, потому что у них вдруг появилась возможность напяливать на себя белые рубашки и галстуки вместо того, чтобы бегать голожопыми и с копьем по джунглям. Но мы – гордый народ. Пуэрто-Рико – это тебе не гребаная Африка с ее вонючими джунглями. А взять итальяшек, этих макаронников? С чего это они вдруг возомнили себя такими крутыми и могущественными? Да и вообще, чем и кем им гордиться-то? Муссолини? Тоже мне, герой! Или этим… как его… Микеланджело? Так он жил сто лет тому назад. А чем им хвалиться сейчас, в наши дни? – Фрэнки выразительно замолчал. – Ты когда-нибудь слыхал о мужике по имени Пикассо?

– Да, – подтвердил Хэнк.

– Пабло Пикассо, – сказал Фрэнки. – Самый великий художник на свете. Я специально ходил в музей, чтобы посмотреть его выставку. Полный улет! И знаешь еще что? В его жилах течет такая же кровь, как и у меня. Это кровь моего народа.

– Ты был в музее на выставке Пикассо? – изумленно переспросил Хэнк.

– Ну да. Гаргантюа тоже ходил со мной. Помнишь?

– А то! Конечно помню. У нас еще тем вечером была разборка с Крестоносцами.

– Ага, точно. Сразу после того, как мы с тобой вернулись из музея.

– А кто такие эти Крестоносцы?

– Банда из Вестсайда, – пояснил Фрэнки. – Цветные придурки, всякий сброд. Мы им тогда здорово надрали задницы. Долго будут помнить.

– Честно говоря, – снова подал голос Гаргантюа, – многие картины этого Пикассо я так и не понял.

– Это потому что ты козел, – спокойно заметил Фрэнки. – И вообще, кто тебе сказал, что ты должен в них что-то там понимать? Все, что от тебя требуется, так это чувствовать их. Тот мужик рисовал их своим сердцем, оно бьется в каждой из его картин. И его можно услышать. Черт побери, ведь он же испанец!

Бармен принес три кружки пива и поставил их перед посетителями, с любопытством поглядывая на Хэнка. Затем он вытер руки о передник и снова вернулся за стойку.

– А лично вы были знакомы с кем-нибудь из ребят? – спросил Хэнк. – Я имею в виду тех, что убили Морреса?

– Я знаю Рейрдона и Апосто, – сказал Фрэнки. – И очень надеюсь, что уж теперь-то этот ублюдок Рейрдон получит по полной программе.

– Почему ты так говоришь?

– Ну, потому что Апосто, он типа того… шизанутый. Ну, типа, если ему сказать, чтобы он, к примеру, утопил в реке свою мамашу, то этот дебил так и сделает. Он вроде как малость того… недоделанный. Или как это еще называется? Слабоумный? Да? – Он выразительно покрутил пальцем у виска.