– А… ну да.

– И что он за человек?

– Я никогда не встречался с ним.

– Наверное, он… Хотя ладно, не будем об этом.

– И все-таки, что ты хотел сказать?

– Лишь то, что преступление не происходит само по себе, на пустом месте. И если уж ребенок откалывает такой фортель, то в девяти случаях из десяти выясняется, что там и с родителями не все в порядке.

– И что нам с этим делать? Вместо детей судить родителей, что ли?

– Я не знаю, что делать, Хэнк. В законе ничего не говорится о распределении вины. Если трое вступают в сговор с целью совершения преступления и лишь один из них спускает курок, то все равно судят всех троих. С другой стороны, если в результате не правильного воспитания в семье или же его полного отсутствия один ребенок пыряет ножом другого, то его родители не считаются нарушителями закона. Но разве это правильно? Почему же в таком случае их никто не обвиняет в соучастии?

– Хочешь сказать, что нужно арестовать и родителей?

– Ничего такого я сказать не хочу, и вообще брось свои адвокатские штучки и не пытайся поймать меня на слове. – Сэмелсон усмехнулся. – Я просто задаю вопрос: где начинается ответственность и где она заканчивается?

– Хороший вопрос, Эйб. Найди на него ответ и после этого можешь открыть на телевидении свое собственное интеллектуальное шоу.

– Этот вопрос встает передо мной каждый день в зале суда. И каждый день я ищу на него ответ, в соответствии с законом выношу приговор, устанавливаю наказание, соответствующее преступлению. И все-таки нет-нет да и подумаю: а справедливо ли я, собственно говоря, поступаю?

– Что? Эйб, да ты, наверное, шутишь!

– Нет, не шучу, но это строго между нами, и если ты только проболтаешься кому-нибудь об этом, то я расскажу газетчикам, как ты однажды теоретически выстроил защиту по делу Сакко и Ванцетти.

– Кэрин, у него потрясающая память, – усмехнулся Хэнк. – Вбирает в себя все, как промокашка.

– Только уже слишком потертая и заляпанная чернилами, – добавил Сэмелсон.

– И все-таки интересно, почему вы сомневаетесь в справедливости правосудия? – спросила Кэрин.

– Я не говорил, что сомневаюсь в нем; я сказал, что я о нем часто задумываюсь. – Он обернулся к Хэнку. – Ты что, и жену решил выучить на стряпчего по темным делам?

– Она и так лучший адвокат во всем Нью-Йорке. Так что это мне самому в пору учиться у нее, – ответил Хэнк. – Ты бы только слышал, какие у нас тут порой разворачиваются дискуссии.

– И все-таки, что заставляет вас задумываться об этом? – не унималась, несмотря на насмешки, Кэрин.

– Ты только посмотри на нее, – сказал Сэмелсон. – Словно терьер, суетящийся у кости, перед тем как вцепиться в нее зубами. А задумываться о правосудии, милочка, меня вынуждает то, что я не уверен, что мне когда-либо удалось принять абсолютно справедливое решение.

– А что такое абсолютная справедливость?

– К сожалению, абсолютной справедливости в природе не существует, – вздохнул Сэмелсон. – Разве может возмездие быть справедливым? Разве библейский принцип «око за око» так уж бесспорен? Сомневаюсь.

– Так в чем же она, эта справедливость? – спросил Хэнк.

– Быть беспристрастным – значит руководствоваться истиной, быть свободным от предубеждений, быть объективным и неподкупным. Поэтому справедливости нет ни в чем.

– Почему же?

– Потому что вершат правосудие люди.