‑ В помещении нет двери, кроме той, которую охраняют Мария и три референта?

‑ Верно.

‑ Но Мария не всегда сидит там?

‑ Иногда ее заменяет Мартерелли. Этот человек не от мира сего, он с трудом понимает, что такое деньги. В голове у него только одно ‑ история папства, страсть его жизни. Подозревать его было бы нелепо. Референтов Прицци, Карлиотти и Кордини также можно сбросить со счетов. Я не представляю, что они могли бы выгадать от такой аферы. Они толком не знают, как потратить то, что они зарабатывают. А Мария, как я вам уже сказал, сидит здесь тридцать лет, она прикипела к этому месту, вросла в стены Ватиканки.

‑ Туалеты большого читального зала сообщаются с архивным фондом?

‑ Нет, не сообщаются. Там нет двери.

‑ Но есть небольшое окно?

Епископ задумался.

‑ Да, есть. Оно маленькое, но влезть через него, пожалуй, можно. Но оно находится на высоте четырех метров над землей. Если не взять с собой лестницу, то я не представляю, как…

‑ А почему не веревку?

‑ Да хоть бы и веревку, это ничего не меняет. Туалеты открыты для всех. Каждую минуту может кто‑то войти. Нет, через туалеты нельзя. Разве что забраться туда и ждать, пока тебя запрут на ночь…

‑ Это возможно?

‑ Нет. Разумеется, нет.

‑ И все‑таки есть один шанс из тысячи, что это получится. Причем получиться это может у каждого, кто занимается в большом читальном зале, а значит, у нас несколько сотен подозреваемых, и наибольшее подозрение вызывают, конечно же, завсегдатаи отдела архивов.

‑ Непонятно, что это нам дает.

‑ Сколько читателей регулярно занимаются в архивах?

‑ Человек пятьдесят. Если хотите, я составлю полный список, попробую понаблюдать за ними с близкого расстояния, завязать разговор на эту тему с читателями, которых я близко знаю. Правда, у меня мало свободного времени.

‑ Необязательно торопиться, можно и выждать. Я хотел бы встретиться с Марией Верди.

‑ Я провожу вас к ней.

Ришар Валанс ненавидел библиотеки, потому что там ничего нельзя делать: нельзя шаркать подошвами по полу, нельзя громко разговаривать, нельзя курить, ерзать на стуле, вздыхать, в общем, производить шум, который производит всякий живой человек. Иные утверждали, что такие ограничения физической активности стимулируют работу мысли. А вот у него работа мысли в этих условиях мгновенно замирала.

Стоя на пороге, он смотрел на Марию Верди, которая совершенно беззвучно перебирала карточки, которая тридцать лет жила среди этого осторожного шепота, жила этой заторможенной жизнью. Он знаком дал ей понять, что хочет поговорить с ней, и она повела его в архивный фонд, открыв дверь, находившуюся за ее конторкой.

‑ Архивный фонд, ‑ произнесла она с хозяйской гордостью.

‑ Что вы думаете об этих кражах, мадам Верди?

‑ Монсиньор Вителли говорил мне об этом. Как ни ужасно, мне нечего сказать по этому поводу, я ничем не могу ему помочь. Вы понимаете, что я хорошо знаю всех постоянных посетителей архивов. И я не вижу среди них никого, кто мог бы совершить подобное. Однажды, очень давно, у нас был читатель, который в большом зале вырезал бритвой гравюры. На первый взгляд он не был похож на вора, хотя, надо признать, вид у него был странноватый. Но люди выглядят по‑разному, разве важно, какой у кого вид?

‑ Вероятно, вора следует искать среди знакомых Анри Валюбера.