Я ухмыльнулся в ответ на его завуалированную угрозу и сделал знак рукой, чтобы он показывал дорогу.

Вход был спроектирован так, что в спешке его невозможно было отыскать. Фусилла намеренно прошел мимо него, затем помедлил и, доказывая мое предположение, вернулся на несколько ярдов, указав на пространство между двумя массивными балками, поддерживавшими потолок. Он потянулся вверх, наполовину вынул два огромных болта, которыми были обиты балки, и надавил на гранитную стену. Где-то скрипнул блок рычага, и плита тяжело повернулась.

Современные фильмы ужасов в действительности имеют реальную основу, но даже в них такое не увидишь. Устройства, какими была оснащена Роуз-Касл сотни лет назад, оказались даже мудренее, чем те, что применяли нацисты. Уже тогда знали о разных болевых порогах и изобрели орудия, которыми могли сломить любое человеческое терпение. Фусилла показал на приспособления, чье назначение было так очевидно, что любая женщина при виде их немедленно бы впала в истерику. То, что они проделывали с мужчинами, даже меня заставило испытать сосущую боль под ложечкой, а ведь я был всего лишь гостем. Впрочем, все было устроено очень аккуратно. Ящики и желобы для крови стояли под рукой, чтобы не запачкались допрашивавшие, а заботливо расставленные деревянные скамьи и столики предназначались для желавших насладиться зрелищем.

Все это было очень интересно, и я кивал, увлеченно внимая живописному повествованию Фусиллы о каждом предмете в камере пыток. Но что меня на самом деле занимало — это наше постепенное продвижение к помещению, за тяжелой дверью которого раздавалось регулярное «бамп-бамп» газолинового двигателя, вращавшего генератор.

Когда наша экскурсия закончилась и удрученное выражение моего лица вполне удовлетворило Фусиллу, мы повернули назад и поднялись по вырезанной вручную лестнице на площадку, где он снова опустил гранитную плиту, ухватившись за железное кольцо, укрепленное в стене.

— Ну а теперь, — сказал он, — посмотрим на тех, кого мы пришли навестить.

Там находилось двенадцать человек, каждый в отдельной камере за толстой деревянной дверью, в которую был вмонтирован глазок не больше дюйма диаметром, чтобы наблюдать за заключенными. Остановка была довольно комфортной для тюрьмы, напоминая скорее одноместные гостиничные номера, чем камеры. Но это были политзаключенные, и таким образом преследовались психологические цели. Это не давало им определить свой настоящий статус, позволяя поддерживать несбыточные надежды в пучине отчаяния. Как только они садились на наркотики, контроль над ними завершался. Живыми они представляли собой источник доходов и политических манипуляций, всегда готовые к торгам, действовавшие по приказу Орте-ги, — если только они не хотели страдать от боли при наркотической ломке или умереть.

Виктор Сейбл удивил меня. Тюремная жизнь едва ли коснулась его. Он сидел за столом, поглощенный серьезными раздумьями, и что-то писал. Кроме небольшой лысины, он ничем не отличался от своих фотопортретов, которые я видел. Не было никаких сомнений в том, что это он. Единственная лампочка бросала на него резкий свет, и я узнал его и в профиль и в анфас.

Я намеренно задерживался подолгу возле каждой двери, так что, когда мы подошли к камере Сейбла, все выглядело вполне естественно. Но как только я узнал его, все мое внимание сосредоточилось не на человеке в камере, а на замках его двери. Все разглядев, я перешел к следующей камере, потом к следующей, так что Фусилла так и не догадался, зачем я проник сюда.

Только бы продержалась погода, думал я. Рассеянно я припомнил, что ураган получил имя Фрэнсис.

В одиннадцать пятнадцать я припарковал «вольво» на стоянке отеля, затерялся в толпе выходивших из него и занял место в самом переполненном уголке бара. Прошло еще около десяти минут, пока один из охранников в казино не заметил меня, торопливо подошел к напарнику, дежурившему возле регистрационной стойки, тот бросил на меня смущенный взгляд и решил посмотреть, что будет дальше.