Рэйко Гэннаи помолчала.

— В записях Акико и Пенни о «Мудзин» и Уоррене совершенно ничего нет… — Она опять умолкла.

Хандзо испугался.

— Объясним это любовью, причиной всех неразумных действий, — быстро проговорил он. — Может быть, они слишком заняты друг другом и о серьезных вещах не говорят. Может быть, Пенни считал неразумным обсуждать «Мудзин» по телефону. Ты же знаешь, он профессионал. Что же до проницательности Элен Силкс, то она уже нас один или два раза разочаровала. И если она до сих пор не замечала истинных отношений между Акико и Пенни, меня это нисколько не удивляет.

Мать долго смотрела на Хандзо, он почувствовал себя неуютно и забеспокоился, не сказал ли что не так, но тут она улыбнулась, потрепала его по щеке и согласилась — в чем-то он прав. Ее глаза блестели, и он чувствовал, что она им гордится. Хандзо хотелось убежать и спрятаться, где-нибудь подальше от этих глаз. Чувство вины мешало ему соображать, и если он не уйдет, может чем-нибудь выдать себя.

Сжимая его руки, Императрица сказала — мы уже приближаемся и скоро будем знать, кто этот Скрытый Меч. Скоро попробуем кровь этого вонючего предателя. С детским энтузиазмом она свела его руки вместе и воскликнула — я так хочу скорее прочесть отчет Полтавы об Акико и Пенни, а ты? Не дожидаясь его ответа, она продолжила: я давно так хорошо себя не чувствовала.

Даже Хандзо должен был признать, что она вдруг помолодела, очевидно, теория об Аикути сняла с ее плеч большой груз. Она сказала: меня делает сильной осознание того, что ты станешь следующим президентом «Мудзин». Хандзо, мой сын и самый дорогой друг во всем мире. У нее затуманились глаза, у него тоже. Оба заплакали. Но смятенный Хандзо не знал, по матери он плачет или по себе. Или по Еко.

Но здесь никого нет. Зал пуст.

Может быть, кто-то прячется в проекционной будке. Она у входа и тоже должна быть пустой. Ганис выбрал именно просмотровый залец для утренней встречи с Хандзо, потому что, сказал он, это самое уединенное место в его трехэтажной квартире из сорока помещений, здесь никто не побеспокоит. Хандзо смотрел на будку, где в двух из трех окон поблескивали линзы проекторов. Кто-то за ним наблюдает. Он был в этом совершенно уверен.

Войти в проекционную будку можно было только из коридора. В панике Хандзо уронил пустой стакан на соседнее кресло и побежал по толстому серому ковру к выходу из зала. Добежав по коридору до входа в будку, он распахнул дверь и включил свет. Там было пусто.

В будке, маленькой, с низким потолком, Хандзо увидел два проектора, высокую деревянную табуретку и рабочую скамью, на которой лежала линза от проектора, пустые катушки, недельной давности номер голливудского журнала. Потертый деревянный стол был завален кассетами с пленкой, там же валялись электронные часы, книжонка Мики Спиллейна, спортивная страница из «Нью-Йорк Таймс», придавленная полной пепельницей. На стене между проекторами висел красный телефонный интерком, соединяющий будку с залом. Пахло здесь машинным маслом, застоявшимся сигарным дымом и вчерашним кофе. И — было пусто.

Все еще нервничая, Хандзо вернулся в просмотровый зал, сел в прежнее кресло, откинулся на спинку, ему хотелось спокойно подумать. Он сунул правую руку в карман пиджака, ощупал маленький медальон на золотой цепочке. Этот медальон, катами, подарили когда-то Еко ее родители. В соответствии с Сидзюкунити, сорокадевятидневной службой, они ждали сорок девять дней после смерти Еко, чтобы отпраздновать вхождение ее души в рай. На сорок девятый день семья также раздала ее вещи родственникам, друзьям и знакомым. Одетый в темную траурную одежду, Хандзо присутствовал на богослужении, проводившемся в доме родителей Еко. Он зажег свечи, воскурил благовония и молился о реинкарнации духа Еко в иную, прекрасную жизнь.