Изменить размер шрифта - +

Что она натворила?

Упав на постель, поддерживая здоровой рукой обожженную и прижимая обе к груди, девушка горько заплакала. Ее рыдания не стихали долго, долго — полчаса или, может быть, больше. Джилл не перестала плакать даже тогда, когда послышались звуки шагов и дверь в комнату открылась.

Не обращая внимания на ее слезы, Джилл грубо схватили, перевернули на спину, широко раскинули руки, жестко удерживая их, и то же самое проделали с ногами, подхватив их под коленями.

Служанки крепко держали ее, а Коннор, с обожженным лицом — слава Господу милосердному, не так уж сильно, — надвигался на нее, широко раздвинув полы своей рубашки; больше на нем ничего не было.

— Ты моя жена, — угрюмо повторил он.

У нее больше не осталось сил для борьбы. Она умоляюще посмотрела на двух женщин, которые держали ее, но обе выглядели безмятежно и даже как будто получали удовольствие от происходящего, от ее беспомощного вида и от своего участия во всем этом.

Коннор забрался на постель и навалился на нее.

Она покачала головой.

— Умоляю…

Внезапно он поднял голову, с расстроенным и даже недоуменным выражением лица. Откинулся в сторону, скатился с постели и встал.

— Не могу, — признался Коннор, сверкая глазами от ярости. — Уведите ее отсюда и заприте где-нибудь, — приказал он служанкам, которые тут же и довольно грубо принялись исполнять его распоряжение. — Утром пусть ее судьбу решит судья, аббат Добринион. Уведите ее! И потом возвращайтесь сюда. — Эти слова поразили Джилл в самое сердце. — Обе!

 

ГЛАВА 18

ИСПЫТАНИЕ ВЕРЫ

 

Час за часом, день за днем «Бегущий» лениво скользил по блестящей, словно стекло, поверхности Южного Мирианика. Солнце нестерпимо жгло, воздух становился все горячее. Даже ночью не наступала прохлада.

Эвелину казалось, что его кожа вот-вот соскользнет с тела и останется на палубе. Он обгорел, покрылся волдырями, но через какое-то время начал загорать, с каждым днем становясь смуглее и смуглее и все больше походя на матросов. Как и его товарищи, он пытался бриться, но лезвия затупились, и вскоре монахи сдались, отрастив жиденькие бороды.

Хуже всего была скука. Куда ни бросишь взгляд, везде лишь ровная голубовато-серая линия горизонта. Случались кое-какие мелкие происшествия — кит выплескивал к небу ослепительно сверкающий фонтан или прямо перед носом судна из воды выскакивал дельфин, — но они происходили редко и продолжались недолго, тут же неизбежно снова сменяясь зрелищем пустого, бесконечного моря. Все романтические представления Эвелина относительно морских путешествий растаяли как дым под напором унылой реальности.

Он часто заходил к Дансалли и просиживал у нее часами. Ей было запрещено покидать каюту, да она и сама предпочитала не делать этого. И она, и капитан опасались того, что может произойти, если дразнящий запах ее тела коснется ноздрей изголодавшихся без женщин матросов. Поэтому она никогда не забывала запирать дверь своей каюты.

Эвелин заметил, что остальные монахи теперь реже наведывались к Дансалли, как будто это развлечение им надоело. Ну и хорошо, думал он, хотя и не понимал, в чем тут дело. Самой Дансалли, казалось, было все равно, много или мало ей приходится «работать», да и сам характер этих занятий, похоже, не смущал ее. Эвелин был вынужден просто принять это как часть того, кем она была. Как он сказал ей уже в свое первое посещение, не ему осуждать ее.

Он говорил это совершенно искренне и все же не мог не радоваться, обнаружив, что остальные, в том числе и капитан Аджонас, появлялись у нее все реже и реже. Юноша успел узнать такие черты этой женщины, которыми остальным даже в голову не приходило поинтересоваться, — ее чувство юмора, нежность, грустное смирение перед тем, как сурово обошлась с ней жизнь.

Быстрый переход