Сержант вышел наружу. Спокойно подошел к Полуяну.

— Слушаю.

— К нам прибыли гости. Долгожданные. Расчет по местам. Без суеты. Стрелять только по команде.

— Понял.

Тем же спокойным шагом сержант вернулся к домику. И уже через минуту пять бойцов, пригибаясь, бросились по траншее к огневым точкам.

Казбек, из-за корпуса фургона наблюдавший за блокпостом в бинокль, заметил это движение. И даже зубами заскрипел. Неужели менты что-то заподозрили? Значит, только внезапный удар, резкий бросок могли спасти положение. Медлить больше нельзя. И он заорал:

— Дошлука! Давай гранату! И вперед!

Голос Казбека сорвался. Он уже плохо владел собой, видя, как выпрыгивают из фургона его боевики.

Выстрел гранатомета и взрыв гранаты слились в один раскатистый грохот. От стены пикета градом брызнула кирпичная крошка.

Казбек сам повел боевиков в атаку. Тут и бежать-то всего каких-то сто метров. Почти рядом, но эти сто шагов надо пробежать.

Автоматы уже захлебывались в заполошном треске.

У них одно опасное психологическое свойство, которое, к сожалению, плохо учитывают не профессиональные военные.

В чрезвычайной обстановке, когда человек больше всего боится ответного огня противника, его автомат начинает работать без передышки. Это как бы придает атакующему чувство большей уверенности в себе и заглушает страх.

Всякий, кто попадал под обстрел в боевой обстановке, знает, как часто люди стремятся палить очередями, даже когда этого делать не следует.

Подбадривая себя и беспрерывно паля, боевики бежали и вразнобой кричали: «Аллах акбар!»

Позиция блокпоста молчала, словно там все вымерло.

Сперва Сперва наступающие рассыпались цепью. Но через пару десятков шагов уткнулись в заранее вырытые траншеи и увидели, что они непреодолимы: невидимые прежде, траншеи защищали спирали Бруно, уложенные в два ряда.

Атакующие скучились.

И лишь теперь, когда до блокпоста оставалось не более пятидесяти метров, оборона взорвалась огнем.

В боевиков полетели гранаты. Ударили автоматы. Словно наткнувшись на невидимую стену, чеченцы остановились. Несколько человек упало. Другие, не выдержав огня, кинулись назад, к трейлеру и укрылись за ним…

Сержант Тараненко откладывал автомат, брался за рацию и звал помощь.

— «Степь!», «Степь!», я «Курган». Ведем бой. Нужна подмога!"Степь!" «Степь!» Нужна подмога! — А чтоб было еще понятнее, бросал в эфир стандартный армейский призыв беды: «Три! Три! Три!»

В райотделе милиции у работавшей рации стоял капитан Лукин, оставшийся за начальника. Дежурный лейтенант Максимов сидел за столом, положив перед собой журнал учета происшествий и старательно записывал время, когда блокпост «Курган» сообщил о нападении.

Лукин остановил его злым окриком:

— Не разводи бюрократию, Максимов!

— «Степь! Нужна подмога!» — взывала между тем рация.

И не отчаянье звучало в голосе Тараненко, а надежда. Не могло же быть чтобы товарищи по службе, услышав его тревожный призыв, не откликнулись и не пришли на помощь!…

Но дело в том, что на блокпосту не знали, что ночью, подняв резервную оперативную группу, подполковник Сурмило умчался в степь. Там на полевую базу совхоза «Камышинский» напала неизвестная банда, отбила у сторожей две сотни голов овец и погнала их в сторону Калмыкии. А пятерых милиционеров, оставшихся в распоряжении капитана Лукина, тот недавно отправил на Пушкинскую улицу, где были убиты две женщины.

— Иван Ильич! — совсем уже растерялся лейтенант Максимов. — Что же делать? Надо им помочь.

— А как? — разъярился Лукин.