Ранним утром Нарбика и Деша вышли на улицу с душами, полными счастья, тепла и лета. Жаркого южного лета. Сестры только что обменялись радостными для них новостями.

Когда они спускались с крыльца, Деша взяла руку Нарбики и положила к себе на живот.

— Он уже там, — сказала она, — я знаю. Наш сын. Мой и Салаха…

Нарбика звонко рассмеялась.

— А я все не решалась сказать тебе про себя.

— Что?

— У меня ведь тоже…

Сестры порывисто обнялись — счастливые и понимающие друг друга.

— Я так рада!

— А я больше — за тебя и себя!

Из-за садов вставало солнце. Просвечивая сквозь листву пирамидальных тополей, землю пятнали радостные солнечные зайчики. В ветках раскидистого береста сладостно стонала горлица.

Нарбика в красном трикотажном платье, легкая, гибкая, как лозинка, остановилась у калитки и козырьком руки прикрыла глаза от света. Уж слишком много солнца лилось на землю с вольных небес.

За Нарбикой шла Деша — красавица в белой блузке, в черной плиссированной юбке. Она двигалась легко, мягко ступая стройными ногами, голову держала гордо, и валик переливающихся вороньим блеском волос, венчал ее красоту.

Они вышли в мир тепла и покоя.

Возились в пыли воробьи. За забором обиженно попискивал кутенок.

Мир. Естественное и полное смысла состояние, в котором должен жить человек…

Туган Сурхаев, двоюродный брат Казбека Цокаева, занял позицию на крыше школы имени Макаренко еще в темноте. Туган прибыл в Ковыльную поздно вечером и ничего не знал о произведенных арестах большинства местных помощников Казбека, поскольку каждому из них отводилась своя, персональная роль, и входить в контакт с ними Туган не должен был.

Задача у Тугана была совершенно конкретная: создать панику на ложном направлении. Отвлечь внимание местных властей от главных целей боевиков.

В восемь тридцать утра Тугану предстояло открыть стрельбу на Пионерской улице. Неподалеку находился райотдел милиции. И стрельба должна была вызвать немедленную реакцию: все силы сюда, где прозвучали выстрелы! А сам стрелок обязан был тут же сменить позицию.

От школы путь Тугана лежал через сад к больнице. Именно туда ко времени его появления и должна была подкатить машина с боевиками основной ударной группы.

Школа располагалась удобно — фасадом на улицу. С внутренней стороны ее окружал большой сад. Крыша оказалась плоской, и выбрать на ней позицию не составляло труда. Перед Туганом открывался обзор в обе стороны Пионерской — от сельмага до совхозного автохозяйства.

Туган взглянул на часы. Стрелки показывали восемь двадцать шесть. Улица выглядела пустынной, и поэтому первые же появившиеся на ней прохожие были обречены стать для стрелка мишенями.

Положив цевье на ладонь, боевик передернул затвор, загнал в патронник первый патрон. Припал к оптическому прицелу, выискивая подходящую цель.

Можно было, конечно, просто шарахнуть пару раз в воздух — все равно будет шум, но впустую тратить патроны, а потом удирать по лестнице вниз и ломиться через гущу сада желания не было. Два пустых выстрела — только сотрясение воздуха. А вот два трупа — это уже нечто, наглядно доказывающее серьезность намерений организаторов заварушки.

Просто прозвучавший выстрел пугает. Убитый человек вселяет в души свидетелей холодный ужас.

Наконец Туган увидел, как из дальнего дома на улицу вышли две женщины. Разодетые, будто на праздник, по-утреннему свежие, оживленные. Они немедленно вызвали у боевика приступ черной ярости. Он подвел марку прицела к лицу той, которая шла чуть впереди и была одета в вызывающе красное платье.

«Красивая», — эта мысль лишь коснулась сознания, уступая место злой расчетливости стрелка.