– Недобрый ты, Александр. Я давно заметил, недобрый.

– Ага, – согласился Смирнов. – Недобрый. Но пусть будет так. А то в последнее время очень много добряков развелось. За чужой счет.

– Это ты на меня намекаешь? – ощетинился генерал.

– Петрович, не заводись. Давай не будем сегодня ругаться.

– А ты не цепляй, – сдаваясь, все же предупредил генерал и вдруг вспомнил: – А что ты от меня спрятал? Со стола забрал и спрятал?

– Ну что мне с тобой, ментом, делать? И не надо, а сечешь.

– Правду сказать.

– Ишь чего захотел – правды. С нею опасно, Петрович.

– Понеслись московские фиоритуры. Лишь бы не ответить. Ладно, забыли про пакетик. За что выпьем?

– За правду, – подначил Смирнов.

– Да иди ты! – рассердился генерал, и они задумались над тем, за что же все-таки выпить. Думы прервал в дымину пьяный кинооператор Толя Никитский, с треском распахнувший дверь номера и тут же взмолившийся:

– Александр Иванович! – оглядел номер дурно сверкавшими глазами и увидел генерала, чему страшно обрадовался: – Вот и генерал здесь!

– Что надо, Толя? – раздраженно спросил Смирнов.

Толя насупил брови, сосредоточился, чтобы не качаться, ухватился за спинку генеральского стула и, предварительно пошевелив беззвучно губами, начал речь:

– Вам, как представителям советской милиции, я задаю вопрос: по какому праву меня ранним утром арестовали, а потом целый день допрашивали? Разве у нас человеку запрещено ночью отдыхать на лоне природы?

– Олега убили, – напомнил Смирнов.

– Убили, – упавшим голосом согласился Никитский и сел на кровать.

– Сколько раз ты в пьяном виде грозился убить Олега?

– Много, – признался кинооператор.

– Вот видишь. А потом тебя, как я понимаю, находят спящим в лесочке неподалеку от места убийства. И полупьяным еще. Так?

– Так, – жалея себя, согласился Никитский.

– Я считаю, что и милиция, и следователь имели полное право задержать тебя и допросить.

– Он прав, товарищ генерал? – безнадежно проконсультировался у высшего чина совсем раскисший Никитский. Генерал не успел ответить, потому что на пороге номера, как мимолетное видение и, с мужских несовсем трезвых глаз, как гений чистой красоты, возникла Жанна в черном, которое – она это знала – ей шло.

– Добрый вечер, товарищи офицеры и генералы, – поздоровалась она и тут же предупредила: – Вы уж, пожалуйста, Никитского не привечайте. Ему спать пора.

– Я сегодня на природе чудесно выспался, – капризно возразил кинооператор.

– А ну, в свой номер! – издала почти генеральский рык Жанна. Толя покорно поднялся, от дверей пожелал всем покойной ночи и удалился.

– Муж? – поинтересовался генерал и только тут заметил, что он сам сидит, а дама стоит. Вскочил, пододвинул стул Жанне, которая тотчас уселась и ответила:

– Если бы… Просто хороший человек и дурачок!

– Может, не побрезгуете? – генерал отлил из своего стакана в рюмку коньяка и, уже кобелируя, предложил: – За нашу единственную и прекрасную даму!

Жанна придвинула к себе рюмку, осмотрела генерала безжалостными глазами и, невинно улыбнувшись, оценила его вслух:

– Вы на маршала Рокоссовского похожи.

Генерал не понял, хорошо это или плохо, но присутствие симпатичной дамочки бодрило, и он маршала в этой игре покрыл кинозвездой:

– А вы – на Брижжит Бордо!

– Это лет семь – восемь назад все молоденькие на Брижжит были похожи. А я оказывается, подзадержалась. Ну что ж, за перезревшую Брижжит Бардо! – переиначила генеральский тост Жанна и махнула рюмашку.