Но действовать ему не позволили. На террасу вышел тучный предисполкома и запретительно махая руками, объявил:

– Ужинать, ужинать, ужинать, ужинать!

…Предчувствуя, Смирнов за ужином тайно манкировал. Он умел это делать: пить воду так, что все опасались, как бы не перебрал с водкой милиционер. И наедаться не хотелось: уж больно хорошо было ощутить себя в стопроцентной физической форме. Ложку салата, чтобы тарелку измазать, кусочек красной рыбки – водку закусывал, кусочек медвежатины, кусочек птички… А горячее холую тихо вернул.

Остальные взбодрились прилично. Мужская часть, поддав как надо, уже с псевдоотеческими улыбками стала поглядывать на молодую комсомольскую женскую поросль. Но комсомолки жаждали эстетических наслаждений. Тоже хорошенько приняв, девицы разрумянились, возбудились и, забыв на вечерок табель о рангах, стали настойчиво и даже тиранически требовать:

– Теперь пусть Олег споет!

– Он новую песню сочинил про директора нашего леспромхоза!

– Олег, ну, Олег! Ну что вам стоит?

– Мужчины, ну, попросите и вы его!

Особенно стремилась к искусству блондинка, которая и в одежде была хоть куда. Она умоляюще смотрела на Олега, одновременно кидая требовательные взгляды на второго секретаря. Наконец, второй секретарь, взглядом же посоветовавшись с Георгием Федотовичем и получив молчаливое согласие, раздумчиво предположил:

– А почему бы вам, Олег, действительно не спеть?

– Гитару, братцы, с собой не захватил! – ликующе признался Торопов.

– Вася… – страдальчески позвал первый.

И был день второй. Была, была гитара! Возникнув как бы ниоткуда в руках Васи, она перекочевала на колени Олега, который с интересом профессионала осмотрел ее и, удовлетворенно хмыкнув, стал подтягивать колки. Наладив инструмент, он отсутствующим взглядом осмотрел всех и согласился:

– Ладно, – и, тронув струны, предварил: – «Деревянный самовар».

Олег пел, а Смирнов решил осмотреть, наконец, помещение. Драгоценное дерево, гранит, мрамор, бронза, хрусталь…

Кого, кого же должен осчастливить деревянный самовар? Покончили с деревянным самоваром. Начальники вежливо поаплодировали, сделав вид, что все так и задумано, а девицы опять взвились:

– Олежек, теперь «Баклан на стреме»! Ну, Олежек!

– Нет уж, нет уж! «Вася в бане»!

– «Штрафбат»! «Штрафбат»!

– «Цветы с Эльбруса»!

Оказалось, что наиболее передовая часть женского населения районного центра Нахта хорошо знакома с творчеством подпольного певца. Георгий Федотович с некоторым даже отвлеченным любопытством рассматривал своих дамочек.

– Сейчас бы песню спеть о подполковнике Смирнове, – мечтательно сказал Олег Торопов и посмотрел на подполковника Смирнова. – Но, к глубокому моему сожалению, я еще не успел сочинить ее. Неплохо бы она сейчас прозвучала, а Саня?

– Ты ее не сочинил, Слежек, – мягко напомнил Смирнов.

– Завтра сочиню, – пообещал Торопов и объявил: – «О вреде табака».

Все слушали о том, как директор леспромхоза бросал курить. Вдруг рядом со Смирновым возник Вася и, клонясь к милицейскому уху, прошептал:

– Вас, Александр Иванович, там Поземкин спрашивает.

Первый секретарь он потому и первый, что должен все видеть, все слышать, все замечать, все подмечать и делать выводы. Несмотря на порядочное отдаление, Георгий Федотович усек разговор Васи со Смирновым и спросил демократически негромко, чтобы не мешать песне:

– Что там, Вася?

– Поземкин, Георгий Федотович.