– Я не заткнусь, мой милый Владислав, – почти продекламировал Олег, а Жанна, очень ровно аккомпанируя себе на гитаре, мужественно спела:

– И ты заткнись, киношная подстилка, – посоветовал писатель Жанне.

– Не зарывайся, паренек, – предупредил его Смирнов. – Я могу сделать тебе больно.

– Видите, сколь он бездарен? – обратился к городу и миру вольно сидевший на скамье Торопов. – Видите, сколь он однообразен? – голос народного певца окреп, мысли интегрировались ненавистью, и он уже произносил речь: – Граждане замечательного города Нахты, к вам обращаюсь я, друзья мои!

Отдельные посетители казенных учреждений пожилые пенсионные родственники районного начальства, отдыхавшие во дворе по утренней прохладе, детский контингент, свободный от обязанностей и забот, речью Олега Торопова заинтересовались, но одни от застенчивости, другие из осторожности, третьи по беззаботности приближаться не собирались: слушали издалека.

– Только что писатель Владислав Фурсов пытался заставить замолчать меня и нашу подругу Жанну. Боже, как это было беспомощно и пошло! И, главное, одно и то же. Как все его сочинения. Любое человеческое деяние есть поступок в проживаемой человеком жизни. Книга, настоящая книга – поступок вдвойне. В жизни реальной и в жизни вымышленной. Но может ли быть поступком книга, глазным пафосом которой является лозунг «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза»! Да она и так здравствует и процветает. Хотя, наверное, и получает дополнительное удовольствие, когда известные писатели, которых известными назначила она, осторожно и любовно лижут ей жопу…

– Безобразие! – донесся издалека слабый пенсионный вскрик.

– Молчать! – рявкнул Торопов, и все испугались. – Я еще не закончил речь. Бездарности кажется, что у нее есть все, чтобы стать талантом. Руки, ноги, голова, уменье водить пером по бумаге, заставлять вымышленных людей говорить, двигаться и сообщать нечто. Но бездарности, как и ее героям, нечего сообщить урби эт орби кроме лозунга «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза»! Жанна, давай!

И Жанна патетически повторила:

– Кощунство! – опять возник колеблющийся голосок.

– Молчать! – опять приказал Олег. – Последний пассаж.

Владислав Фурсов, не отрываясь, глядел на Олега и слушал все, что тот говорил:

– Последний пассаж, – повторил Олег. – На природу пэнтр Владислав Фурсов! – Где-нибудь ты найдешь чудесную полянку, приляжешь на траву, подложишь под голову этюдник и заснешь сладким сном, в котором твоя кисть будет творить на полотне равное Ренуару, Ван-Гогу и Врубелю. Но только не просыпайся, Владислав, не просыпайся!

Затихли все и всё. Кроме шелеста листьев и чириканья птичек. Фурсов глянул на уже прикрывшего утомленные глаза Олега и, не торопясь, двинулся к выходу из цивилизованного прямоугольника. Искать чудесную полянку, наверное.

– Дальше поведем? – посоветовалась Жанна со Смирновым.

– Обязательно. С него портки и башмаки снять – он сразу себя пьяным почувствует и прилечь захочет, – решил Смирнов. – Взялись, Жаннета!

Взялись. Поднять-то, подняли, но в этот раз барда кидало из стороны в сторону. Смирнову пришлось перекинуть правую руку Олега себе через шею и, чтобы умолить барда держаться за эту шею покрепче, страстно шепнуть ему в ухо: «Обними, приласкай, приголубь, поцелуй!» – из старинного романса. Олег заулыбался, поняв шутку, и в благодарность держался за Смирнова крепко.

Но подполковник шибко умаялся. Кинув Торопова на кровать в его номере, присел на стул и долго не мог отдышаться. И Олег отдыхал. Раскинув по одеялу руки и упершись затылком в стену. Жанна положила гитару на стол и спросила Смирнова:

– Ты один с ним справишься? А то меня машина ждет.