«Гондвана», — выкрикивали и пели многоцветные попугаи и райские птицы в ветвях. «Древняя Гондвана, заповедник и средоточие земной жизни», — снова после передышки запела цевница — полным и пленительным голосом, чьи струи переплетались с серебряной пряжей небольшого водопада.

Марина оглянулась по сторонам, ища взглядом того или ту, кто играл.

На берегу ручья, к стволу огромного каури был прислонён камень, на камне сидела девушка, чьи стройные ноги, оканчивающиеся копытцами, были в курчавой тёмной шерсти, а крошечные груди были голы. В тёмных кудрях светился гребень или венчик из двух до блеска отполированных дуг, смыкающихся надо лбом заостренными концами, ясный лоб пересекали ломаные брови, похожие на двойной прочерк молнии. В глазах прыгали изумрудные искры. Некие мелкие существа удивительного вида — прозрачные змейки, шестикрылые бабочки, рыбки-вуалехвосты, парящие в воздухе улитки и червяки — мелькали вокруг неё, то втягиваясь в густой мех лона и бёдер, то опять выпутываясь наружу.

Вот к слегка вытянутым губам красавицы и были прислонены все семь стволиков бамбуковой флейты.

— Кто ты? — шёпотом спросила девушка.

— Фа-туа, — по слогам и ладам ответил ей бамбук. «Фа» прозвучало на подъёме, слог «туа» или «та», в середине которого уста сомкнулись, будто в поцелуе, — ниже на два-три тона.

— Фатва?

«Фатуа».

— Фатуа.

— Верно, — улыбнулась девушка. — Жена бога Фавна.

— А, может быть, сестра?

— Для этого лукавца что супруга, что сестра — всё едино, — Фатуа отложила свирель и приподнялась навстречу. Голый округлый зад и мохнатые бёдра обмахнулись роскошным волнистым хвостом, заплетенным в три пряди.

— Это ты меня позвала, Фатуа?

— Само по себе получилось, — снова улыбка и смех. — Мы же с тобой сёстры по мужу, вот и стало любопытно. Он говорил тебе, что обледенелые косицы надо либо переплести, либо обрезать? А ведь не сделали ничего. Как только вши там не завелись: наверное, из своей трубки дымом обкуривал. Что смотришь не в лицо, а на тыловые части? С такими рожками, как у меня, козий обрубок не смотрится. Сатиры, между прочим, почти все с лошадиными опахалами.

— Спасибо. Тут красиво. Что это вокруг тебя?

— Кто? Мои дети, — поправила её Фатуа. — Они витают вокруг, они стареют час от часу. Я должна всё время обновлять их — поглощать, вбирать вовнутрь и рождать заново. Тебе не требуется такого. У тебя мириады детей величиной с горчичное зернышко каждый — это так только говорится, потому что из горчичного зерна вырастает могучее древо, — они как атомы и родятся лишь однажды.

— О чем ты говоришь? Я про лес спрашиваю.

Марина приняла всё то непонятное, о чем ей сказала сатиресса, как бы не думая, и обвела мимо себя по дуге. В какой раз повторяется похожее?

— Лес? А-а. Если я мать тысячи младых, он — отец тысячи тысяч старых. Ноев ковчег на суше. В нём тысячелетиями сохраняются и благоденствуют те, кто не умеет жить при господстве человека. Видишь, какие они все разные? Иначе бы им не поместиться на таком небольшом пространстве посреди сухих земель.