— У меня нет ещё детей.

— Ты непременно их родишь.

— Будет ли это или нет — в том нет никакого чуда, одна обыкновенность.

— Наверное, я так и остался дикарём, — усмехнулся Унктоми. — В старину, в давнюю старину для моего народа становилось чудом всё: как птенец вылуплялся из яйца и солнце восходило из-за кромки высоких гор, как медленно раскрывался цветок на заре, чтобы завязать плод внутри себя. Что детёныш с мягкой, нежной кожей вырастает в мощного бородатого мужа — не удивительней, чем превращение волка в голое человеческое существо. Ветер или мужчина завязывает плод в материнском чреве — не всё ли равно? Шарообразна планета или плоска — и так и этак удивительно, что с неё никто не срывается прямиком в космос. Испокон веку наш мир имел четыре угла, это было священным числом — четыре стороны света, четыре времени года, четыре цвета, четыре материи, из которой создано всё на свете. Север — это Тункап, дух земли, и синий цвет; Восток — красный Вакиньян, дух огня; юг — чёрный Такушкапшкан, дух всех ветров; запад — зелёный Унктехи, что олицетворяет собой воду.

— Так это не Хастур, кто родил всех воздушных странников?

— Нас, братьев-ветров, очень много, — ответил Унктоми. — Но не больше, чем звёзд на небе и чем будет потомков у тебя самой.

Пока Паук рассуждал обо всём этом, не выпуская изо рта своей едва курящейся трубки мира, руки его погружались в глубины медвежьих покрышек, рыская в поиске нагого женского тела, а мощный стан всё накренялся, как мачта в бурю. Наконец он опрокинулся на постель и поднырнул под женщину. Пенис выпростался из курчавых, как у зверя, ляжек и ткнулся влажным носом в колено, как робкий щенок. Двинулся выше…

А потом стало просто — до смешного, подумала Марина, в самом деле смеясь в душе мириадами шампанских пузырьков. Задурманил, охмурил, нарассказал мифических небылиц и овладел. Пролизал себе дорогу. Защекотал до упаду. Раскачал на больших качелях. Ей-ей, умру, ой-ой, умру, вот-вот умру от смеха…

…Взорвался внутри, как бомба-шутиха. И наполнил её своим млечным секретом до самых кончиков пальцев.

— Ты довольна? — спросил чуть позже Великий Хитрец и Благой Обманщик. — Ты ублаготворена? Только не вздумай отрицать — никто тебе не поверит, моя Главная Женщина. И в первую очередь не поверю я сам.

Сатиресса дождевых лесов

За стенами иглу, сложенными из снега и льда, всё длилась и длилась фосфорическая ночь, и множество трубок, туго набитых табаком, было выкурено, а влюблённые всё не вставали с ложа не отрывались друг от друга, чтобы попить, поесть и исполнить прочие низменные потребности. По всей видимости, того не было им нужно.

— На твоих ногах не одежда — густой мех, — сказала Марина. — Это ты сам. Верно?

— Один из меня самого, — рассмеялся Унктоми во все крупные, белые зубы. — Не забывай, кто я и каковы мои дети. Или ты принимала меня за вавилонского жреца в штанах из козьей шкуры?

— Ты этих жрецов видел?

— О, это скорей они меня видели. Или мою сестрёнку. Хастур немало пошалил по белу свету, однако. Вольные ветры — они такие.

Улыбка его нисколько не была испорчена курением: напротив, чем дольше он сосал свою «калюмет», свою «опвахгун», тем становился светлей и моложе.