– Ну что, больше не ешь лук? А тот зуб запломбировал?

– Что-что?

– Слушай, дружок, брось дурака валять, ведь ты Уан.

– А ты… ты… Карукита Мартинес?

– Она самая. Уже восемь лет, как я тебя люблю, просто в печенки мне въелся.

Сжигавшее изнутри пламя не давало Куке остановиться, ей хотелось разом выплеснуть перед ним все, что скопилось на душе.

– Но я решил… когда ты бросилась бежать, как очумелая, решил, будто это все из-за того, что от меня плохо пахнет… Нет, лука я больше не ем, а в Мехико пришлось пойти к дантисту – десны разболелись… и зуб…

– Милый, зачем же было тратить столько денег на самолет – чтобы узнать, что у тебя дырка в зубе? Это и так было ясно… У меня никого нет. А у тебя?

Она больше не могла ждать ни секунды, каждый вопрос она выпаливала, как из пулемета.

– И я без подружки. Понятно – времени свободного в обрез, работы по горло, бешеный ритм. Я здесь по связям с общественностью, а скоро перейду в Красный Салон в «Капри», если, конечно, выгорит…

– А у меня, если выгорит, – сделаю тебя счастливым на всю жизнь…

Помереть со смеху! И почему только мы всегда обещаем счастливую жизнь самому злосчастному роду на земле – мужскому? Будто в наших силах сделать их хозяевами предприятий, издателями газет, партийными лидерами, генералами, президентами процветающих стран. Когда мы наконец поймем, что счастье большинства из них, к сожалению, зависит от данной им в руки власти, а вовсе не от любви? Хотя и говорят, что тонкая талия – это уже готовая карьера.

– Для начала – осчастливь меня этой ночью.

Иного ответа и быть не могло. Кукита выслушала его с закрытыми глазами, готовая, впрочем, открыть своему возлюбленному все остальное.

Все остальное она открыла у него в комнате. В комнате на десятом этаже здания, носившего имя своего владельца: Сомельян. К черту этот кусочек кожи, эту освященную традицией преграду, эту девственную плеву, которую предписано беречь, как зеницу ока, до первой брачной ночи! Знаменательное событие произошло на балконе, огромном, как танцевальная зала, в хорошем окружении – рядом с морем, в порывах яростного ветра, солью оседающего на губах, под самым небом, как ей всегда нравилось, когда она вылезала на свою крышу и властвовала над округой, точно часовой. В момент дефлорации (как нравилось мне это словечко, случайно услышанное еще в том возрасте, когда девочки играют в дочки-матери!) в небе прогремел гром, обозначивший приход циклона, из тех, что длятся не меньше недели, и ливмя полил дождь. Жизнь в стране замерла, как обычно происходит в период бурь и ураганов. (Похоже, такой период длится уже несколько десятилетий.) Ничего подобного не было уже много лет – рваные тучи неслись по небу, в воздух взвивались земляные смерчи. О этот злокозненный ливень, эта благословенная влага! Когда здесь идет дождь, человеку, как говорится, некуда деваться, остается только… трахаться. Чем наша пара и занималась неделю напролет. Во всех мыслимых и немыслимых позах: сверху, снизу, стоя, справа-налево и слева-направо, на четвереньках (или, как еще говорят, тележкой), сидя, перегнувшись через балконные перила, на умывальнике в ванной, на унитазе, в раковине на кухне, в кладовке, на канапе, на гладком как лед, гранитном полу. Через неделю она вернулась в свою комнату на крыше, похудев на десять фунтов (самое эффективное похудание – это усиленный курс трахотерапии, поэтому, кстати, французы долбятся, чтобы сбросить вес).