– О, так любезно с ее стороны.

– Ага, – согласился Бен, – Мне все равно. Это не имеет значения. Сказал тебе просто, чтобы ничего не скрывать.

В этом весь Бен – прямой и честный. Так что, уверена, он не стал скрытничать и по поводу нашего намеченного обеда.

Как и следовало ожидать, Такер начинает выпытывать:

– Ну, как ты вообще поживаешь, Клаудия?

Слова сами по себе невинные, но в ее голосе звучит оттенок снисходительности и жалости. Она весьма тонко демонстрирует свои права на мужчину. Ведет себя так же, как я при встрече с Николь на заре наших с Беном отношений. Такер мила и полна чувства собственного достоинства, но вместе с тем ясно показывает, кто тут победитель.

– Отлично, а ты? – отрезаю я. Меня такой повадкой не испугать. Я была замужем за Беном. Подумаешь, пробежали вместе марафон, все равно она не заслужила права на подобные претензии.

– Превосходно, – спокойно парирует Такер. Ей нет нужды говорить: «И совсем я тебя не боюсь».

Моя неловкость перерастает в возмущение, пока обдумываю ее ответ. Ну конечно, «превосходно» кроет «отлично». Сучка просто жаждет меня обойти. Вся презумпция невиновности, которую я ей выделила, испаряется сквозь приоткрывшуюся больничную дверь. Вдруг накатывает желание влепить Такер пощечину или плеснуть ледяной водой в лицо. Выкинуть что-нибудь эдакое, на что способны только персонажи комедийных сериалов.

Но порыв сдувается, когда она поднимает руку, чтобы перекинуть свой проклятый конский хвост на другое плечо. Я вижу ее кольцо.

Кольцо с бриллиантом.

Кольцо с бриллиантом на левом безымянном пальце.

Не могу точно сказать, продемонстрировала ли Такер его специально, но совершенно уверена, что она перехватила мой взгляд. Так что выбора нет, надо признаться. Делаю глубокий вдох, собираясь с духом, указываю на ее руку и говорю:

– Поздравляю.

Стерва победно улыбается и скользит взглядом по руке, прежде чем спрятать ее в карман халата. Потом заливается румянцем и щебечет:

– Спасибо, Клаудия. Это произошло так быстро.

– Да. Ну что ж, поздравляю, – повторяю сама не своя от опустошения. Я едва способна смотреть перед собой, не то что соображать.

Такер начинает расспрашивать о моих планах на День Благодарения, но я перебиваю ее сообщением, что нам на самом деле уже пора домой. Беру Зои за руку и вывожу на улицу, где ловлю такси. Назвав таксисту адрес, погружаюсь в созерцание кварталов, что проносятся за окном. И тут вдруг четко понимаю, что этот день навсегда останется худшим во всей моей жизни. Не будет больше никакой надежды. И время ничего не исцелит. Печать этой встречи в больнице останется на мне навсегда. Станет частью меня. Вообще-то, уже стала. Я пытаюсь сконцентрироваться на дыхании, умоляя себя не заплакать, но проигрываю эту битву. Чувствую, как отчаяние комом нарастает в горле. В конце концов где-то между больницей в Ист-Сайде и квартирой лучшей подруги я окончательно расклеиваюсь на глазах шестилетней племянницы.

– Что случилось, тетя Клаудия? – спрашивает Зои дрожащим от страха голосом. Она никогда раньше не видела моих слез. – Почему тебе грустно?

– Потому что у меня болит сердце, – говорю я, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– А почему? Почему оно у тебя болит? – подхватывает малышка, сама готовая расплакаться.

Я не могу ответить, так что она продолжает спрашивать. Снова и снова.

– Потому что я люблю дядю Бена, – наконец сдаюсь я.

– А почему ты из-за этого грустишь? – недоумевает она и берет мою руку в маленькие ладошки.

– Потому, Зои, – вздыхаю я, не в силах попытаться оградить ее или скрыть правду, – потому что дядя Бен женится на другой.