И это подводит меня к следующему соображению. Думаю, у меня всегда было иррациональное чувство, будто тревога и страх служат своего рода страховкой. На подсознательном уровне я всегда признавала, что если чего-то опасаться, вероятность того, что это случится, каким-то образом уменьшится. Но сейчас скажу, что схема работает не так. То, чего больше всего боишься в жизни, все равно может стать реальностью. А когда так происходит, чувствуешь себя еще более обманутой из-за того, что трусила с самого начала.

Глава 5

Грусти сопутствует множество защитных механизмов. И шок, и отрицание, и алкоголь, и шутки, и религия. А еще старый добрый режим бездеятельного ожидания – слепая вера в судьбу и прочая нудота вроде «все происходит неспроста».

А лично моим излюбленным защитным механизмом всегда был гнев и его верные приспешники: праведное возмущение, желчность и негодование.

Я помню, как впервые увидела, что в горе люди предаются гневу. Тогда я ходила в детский сад и отец Джимми Мура умер от сердечного приступа, перетаскивая рождественскую елку из гаража в дом. Несколько недель спустя после похорон мы с мамой столкнулись с Джимми и его мамой в супермаркете. Я с нездоровым любопытством пялилась на Джимми из-за продуктовой тележки, а моя мама  участливо расспрашивала миссис Мур, как у нее дела. Вдова покачала головой и сжала кулак. «Прямо сейчас я чертовски зла на Бога!» – воскликнула она тогда.

Мы с Джимми обменялись взглядами и потупились. Наверное, мы оба удивились. А я так даже немного испугалась. Никогда раньше не слышала, чтобы кто-то злился на Бога. Мне казалось, что это опасно. Помню, я тогда подумала, что мама Джимми не в порядке, раз она чувствует что-то кроме горя из-за смерти мужа. Гнев не вписывался в пазл скорби.

Но примерно шесть лет спустя, когда мне было одиннадцать, я узнала, как близки эти две эмоции. В тот год мою мать «подозревали» в интрижке (она до сих пор ее отрицает) с директором начальной школы, мистером Хиггинсом. Я твердо убеждена, что – помимо сиротства и тяжелой инвалидности – это самое плохое, что может случиться с пятиклассницей, особенно когда она узнает обо всем последней. Я никогда не питала иллюзий об идеальности своих родителей, так как часто сравнивала их с образцовыми родителями из книг. Мне хотелось, чтобы папа чуть больше походил на Аттикуса Финча, а мама хоть иногда вела себя как заботливая и понимающая мамочка Рамоны Куимби из моих любимых повестей Беверли Клири. Но в целом я была довольна своими родителями. Ценила, что в выходные папа занимался с нами всякими интересными делами, а не заставлял работать во дворе или смотреть с ним футбол, как другие отцы по соседству. И я гордилась маминой красотой, чувством юмора и тем, что мои друзья восхищались её стильностью.

Но по большому счету я вовсе не заморачивалась мыслями о родителях, как и большинство детей. Пока в жизни все хорошо, родители выступают в роли декораций и подстраховки, а не главными персонажами, но могут внезапно занять и центральное место в пьесе. Именно так и случилось однажды на детской площадке, когда Чет Вомбл – мальчишка, которого я ненавидела за ковыряние в носу и привычку обзываться – решил с помощью рисунков мелом на асфальте сообщить всем чумовую новость об интрижке моей матери. Он нарисовал две большие схематичные фигуры, снабдив их характерными деталями женской и мужской анатомии, и подписал свое художество емкой фразой: «МАМА КЛАУДИИ СПИТ С МИСТЕРОМ ХИГГИНСОМ». (Видео под названием «Дебби спит с Далласом» только на прошлой неделе обошло всю школьную столовую, так что даже без наглядных карикатур Чета слово «спит» ни у кого не вызвало бы недопонимания.)

Помню, как я разглядывала обвисшие мамины груди, а потом отчаянно пыталась стереть подошвой ботинка свое имя, все это время думая: что бы ни случилось, об этом никогда не забудут.