– Не стоит, – возражаю я. – Мой кабинет давно этого ждал.

Конечно, я шучу, но в тоже время понимаю, что ежедневное погружение с головой в работу на безумное количество часов лечит. Я говорю себе, что у одиночества есть и плюсы. Нужно постараться действовать как человек, который теряет любовь и одновременно закладывает для чего-то основу. Извлеку из своего горя пользу. Сделаю то, чего никогда не осуществила бы, обернись все по-другому. Я приказываю себе мечтать о большем и стремиться выше. Может статься, когда-нибудь у меня будет своя «Редакция Клаудии Парр»… Будет что-то, чего не произошло бы, если бы у нас с Беном родился ребенок… Что-то, чего не произошло бы, если бы я осталась с Беном даже без детей. Мне нравится воображать, как Бен просматривает полки книжных магазинов и видит мое имя на корешке книги. Возможно, я даже куплю права на издание подарочного альбома по архитектуре. Бен точно не оставит его без внимания.

Между тем в первые недели порознь мы с Беном общаемся очень мало, и, даже когда разговариваем, ни один не трещит без умолка, как в былые времена. Много неловких пауз, рутинных вопросов о почте, счетах и графиках работы. Понятно, что нам не хочется столкнуться в нашей квартире. Мы дежурно спрашиваем друг друга, как дела, и оба быстро и коротко отвечаем, что прекрасно, просто прекрасно. Мы оба гордые, упрямые и жутко сдержанные. Мне приходит в голову, что, возможно, мы оба саботируем и провоцируем друг друга, вставляя палки в колеса былому взаимопониманию. По крайней мере я надеюсь, что происходит именно это, но глубоко внутри осознаю, что мы с Беном становимся необратимо чужими, и готова поспорить, что Бен тоже это понимает.

В завершение одного разговора Бен вздыхает и говорит:

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Клаудия. Вот и все.

Эта реплика ни из чего не вытекает, так как я сию минуту сказала только, что проверила в квартире автоответчик и что дважды звонила его тетя.

– Ага, конечно, – бормочу я себе под нос.

– Что-что? – переспрашивает он. Эта его манера всегда меня раздражала: Бен так говорит только в тех случаях, когда прекрасно слышал мои слова, но они ему не по душе.

– Очевидно, что это не единственное, чего ты хочешь! – восклицаю я, мысленно представляя его с пищащим новорожденным.

Бен ничего не отвечает, и для обоих ясно, что ему нечем крыть; я чувствую странное ощущение победы и удовлетворения. Когда получается безоговорочно доказать свою точку зрения одной емкой фразой, на душе всегда становится тепло.

– Увидимся, – говорю я, желая поскорее закруглиться.

– Да, – беспечно отвечает Бен. – Увидимся.

Я кладу трубку и тут же набираю другой номер, чтобы назначить встречу с моим адвокатом, Ниной Рейден. Нина эффектна, бескомпромиссна и резка; из тех женщин, образы которых сразу всплывают в памяти, когда слышишь песню Билли Джоэла «Она всегда остается женщиной». Нина накачала губы коллагеном и много улыбается, что не соответствует ее явному стремлению превратить мой развод в спорную тяжбу, насколько это возможно. Готова держать пари, что ее хлеб насущный нажит на защите обиженных женщин всего Манхэттена. Наверняка она говорила «Давай отомстим этому уроду» чаще, чем желала доброго утра.

Во время нашей второй встречи мне пришлось три раза повторить, что я не хочу нанимать частного детектива и уверена, что в жизни Бена нет другой женщины. Нина явно не привыкла к таким своеобразным разводам, как наш.

– Вы никогда не можете быть уверенной, – втолковывает она.

– Я чертовски уверена, – настаиваю я. – Разве что он уже выбрал сосуд для вынашивания своего ребенка.

Нина пристально смотрит на меня, и в ее взгляде читается: «Именно этим он сейчас и занят». Она облизывает палец и открывает чистую страницу в блокноте.