Тем не менее, если он и догадался, то виду не подал. Ив самом деле, я никогда раньше не видел его таким дружелюбным. Он взял меня за руку. Он объявил, что горный воздух благотворно сказался на мне. «Черные брови, ярко-синие глаза, каштановые волосы, плечи как у Атланта», — продолжил он свои льстивые излияния и комплименты, к которым я всегда относился с особой подозрительностью. Уж кому, как не мне, знать цену комплиментам! Я и сам горазд раздавать их направо и налево, однако же всякая лесть, высказанная в мой адрес, меня настораживает. Не потому ли, что сам я говорю их не от души, а лишь ради определенной выгоды?

Я представил себе дальнейшее. Прилив должен начаться около половины первого пополудни. Прогулка по мелководью занимала не менее двух часов. Я наброшусь на Ньютона, оглушу его, а затем побегу назад к Картмелу, рассчитав время и усилия таким образом, чтобы к моменту, когда навстречу мне начнут попадаться люди, я уже двигался прогулочным шагом. Даже если Ньютон минут через пятнадцать очнется, он не сможет противостоять силе приливной волны.

Не будь я издавна привычен к раздирающим меня изнутри противоречиям, я бы, наверное, не выдержал и закричал: во время нашей прогулки Ньютон был весел и беззаботен, точно малое дитя. Он брал меня за руку, с легкомысленным любопытством оглядывая все вокруг, он внимал моим рассказам, и его глаза светились вниманием. Он напоминал мне пчелку, перелетающую с цветка на цветок. Он отходил и снова возвращался ко мне, снова брал меня за руку, заставляя рассказывать все новые и новые истории о Лондоне, об Америке, о женщинах, войне, дуэлях, о том жизненном багаже, каким владеет всякий плут. Рассказанные вслух, мои воспоминания обретали новую жизнь, питали меня, были необходимы мне, как Риму его катакомбы. (Я посетил их несколько лет назад на пару с одним цыганом, который попытался ограбить меня и, наверное, по сию пору лежит там.) Но для Ньютона моя жизнь — всего лишь маскарад, хроника завоеваний, карьер, где нет-нет да и добудешь чтолибо ценное, родник, к которому можно припасть. И, зная, что никогда этому не будет конца, я утвердился в своем намерении отделаться от этого человека.

Волнение охватило меня: как же я сделаю это? Мы прибегаем к насилию либо застигнутые врасплох, либо не имея иного выхода. Защищаешься ты или нападаешь, ты должен осознавать, кем и чем являешься ты сам.

Но мне слишком часто доводилось менять личины. Я развлекал Ньютона, я был его другом и наперсником; своими расспросами он вызывал к жизни мои прежние сущности, и прошлое проходило через мое сознание, как процессия, двигающаяся с кладбища в День поминовения усопших. Я замолчал и взглянул на часы. До двенадцати оставалось всего несколько минут. Словно уважая и понимая мое стремление помолчать, Ньютон тоже не говорил ни слова, держа меня под руку и тем самым заставляя идти в ногу.

Он был худощав и не так силен, как я, но крепок и жилист.

Без него моя жизнь стала бы простой и ясной. Господь простил бы меня в безграничной милости своей, к тому же я всего лишь сделал бы то, что уже давным-давно надлежало совершить профессиональному палачу по приговору суда. Ньютон зажился на этом свете.

Я вдруг услышал собственное дыхание, хриплое и надрывное, как у старой усталой собаки.

Мне стало чудиться, будто даже с такого расстояния я различаю, как надвигается прилив. Мы как раз находились между двумя глубокими речными протоками, по которым вода уже сейчас неслась стремительно, когда же накатит прилив, сила потока не оставит ни малейшего шанса устоять на ногах.

Я остановился. Ньютон по-прежнему держал меня под руку.

Я посмотрел в сторону Хеста и заметил одинокую фигурку женщины и удивился: неужели это та самая, что однажды уже следовала за мной? Что она тогда сказала? «Я береговую линию обхожу»?

И я ждал, когда же на меня снизойдет мужество, либо ниспосланное с небес, либо зародившееся в моей собственной душе, дабы совершить тот акт возмездия, который откроет передо мной путь к новой, добродетельной жизни и в то же время освободит эту планету от злого человека.