Мне казалось, я слышал рокот, который разносился по всему заливу, он заполнял собой все пространство, катясь точно вал впереди ревущего моря, он надвигался все ближе и ближе, точно грозная вражеская армия.

И в это самое мгновение мужество, жившее в моей душе, покинуло меня, и я вдруг со стороны увидел нас обоих, два крохотных пятнышка, не больше, чем песчинки на берегу; мы двое — чем мы были в тот момент? Кто эти люди, неподвижно стоящие посреди Песков? Мой разум, мое сознание покинули тело, устремились прочь от него и воспарили в воздухе, как ястреб, как пустельга, подхваченные восходящими потоками горячего воздуха, ожидающие того малейшего движения, которое бы выдало их жертву.

Моменты, подобные этому, часто ужасали меня, но теперь я позволил душе парить. Я позволил ей кружить в воздухе. Прежде я стал бы призывать ее назад, силой воли стремясь во что бы то ни стало вернуть ее в оковы собственного тела, поскольку без нее я бы умер или, если бы не сумел снова овладеть ею, навсегда остался бы безумцем. Именно таковы обитатели домов для душевнобольных: несчастные тела, разделенные со своими душами, и — Бог свидетель — именно таков тогда был я на протяжении долгих минут. На меня снизошел покой, понимание, ощущение полета. Если я дам своему духу блуждать вне тела, меня просто подхватит как пух, и, гонимый ветром туда, где властвует всемогущий непостижимый промысел, я обрету другую жизнь.

— Джон. — Голос Ньютона звучал нежно и тихо. Он звучал откуда-то издали, но я прекрасно слышал его. — Джон. — Он повторил мое имя несколько раз, не повышая голоса. Его тон не выдавал ни нетерпения, ни страха. — Джон.

Но мне хотелось радостно парить под небесами, мне представилось совершенным счастьем вот так, вдруг окончательно освободиться от всего того, что держало меня здесь, на мелководье океана. «Оставь меня в покое». Я слышал собственный голос, но глухо и отдаленно. «Отпусти меня на волю».

— Джон, — повторял голос, завлекая меня назад. — Джон. — И снова: — Джон.

Оставь меня в покое.

Позволь мне подождать, и пусть ветер подхватит меня и унесет туда, куда ему заблагорассудится. Его воля станет моей волей. Какая свобода и ясность в этом парении! Какая легкость.

— Джон.

Легкость и уединение.

Это нереальное существование…

— Оставь меня в покое, — на сей раз я пробормотал это вслух.

Он лишь с большей силой сжал мой локоть.

— Позволь мне уйти, — сказал я.

Но едва уста мои произнесли эти слова, все лопнуло точно пузырь. Конец сна, разрушенное заклятие. Кошмар наяву, только в сотни раз страшней и сильней. Меня словно бы разорвало надвое. И после того, как я произнес свою просьбу второй раз, моя душа вновь вернулась в тело, принеся ощущение раздвоенности, усталости, опустошенности. Я повернулся и посмотрел сверху вниз в лицо Ньютона.

— Нам надо торопиться, Джон, — сказал он по-прежнему мягко, поглядывая на свои часы. — Я разговаривал с нашим хозяином до того, как мы отправились гулять. Прилив наберет полную силу меньше чем через час. — Он смотрел на меня вполне доброжелательно. — Мы же не хотим, чтобы тебя унесло в море, ведь верно?

Если бы не мягкая настойчивость, которую он проявил в ту минуту, если бы он не увел меня с Песков, мою телесную оболочку подхватила бы приливная волна, затопившая пустынный берег.

Назначая день

Его терзала лихорадка больше двух недель, и все это время Ньютон ухаживал за ним. В моменты улучшения он не прочь был немного пройтись, хотя его охватывала паника при одной только мысли, что они отправятся в сторону залива или Песков; он готов был гулять только по самой кромке берега, там, где пролегает дорога для повозок и карет, и никогда не выходил из гостиницы, если надвигался прилив с его несущейся на берег ревущей стеной холодной воды.