— Это тогда было, — принялся рассказывать провожатый Хоупа, глядя снизу вверх на гигантскую скалу, покрытую лишайником и побитую непогодой, — когда все кланы сошлися у этого самого камня. Англичане вона откуда пришли, — не оборачиваясь, он ткнул большим пальцем через плечо, однако же Хоуп проследил за направлением и разглядел почти на самом горизонте фигурки рыбаков с их неизменными сетями, — а наши вон с той стороны, ну и давай спорить, кто чего за скот должен. Ну и вот, выбрали там одного парня, и по двенадцать мужчин с каждой стороны пошли к нему судиться. Ну, так вот, судились-рядились, ну и все ж таки договорились между собой, так уж и на следующий год дела пошли. Вот так все и наладилось, ну, если вы смекаете, о чем я говорю.

Хоуп был вполне удовлетворен.

— Да вы только посмотрите на это место, — с негодованием произнес он, — никому дела до него нет. Словно оно и не значит ничего. Место, где был заключен мир, где была установлена справедливость и свершилось правосудие, кто его посещает? Лишь единицы? — Его спутник согласно закивал. — Единицы? — И снова грустный кивок. Хоуп, нащупывая в кармане шестипенсовик, отыскал только шиллинг и подумал, что у того вряд ли найдется сдача. — Это самое впечатляющее место из всех, что мне доводилось видеть с тех пор, как я отправился на север, в провинцию. Спасибо вам.

Он бросил серебряную монетку своему провожатому, и тот, поймав ее обеими руками, отвесил Хоупу последний, самый низкий поклон.

Когда Хоуп вылез из кареты, черкнув записку «дорогой жене» и объявив лонгтаунскому кучеру, что предпочитает пройтись пешком, чтобы слегка поразмять ноги да протрясти задок, тот лишь ухмыльнулся, представляя, как будет рассказывать приятелям о чудачествах своего седока, и с ветерком погнал пустую карету по дороге. Девушка, за которой он ухаживал, работала на ферме на въезде в Лонгтаун, и, быть может, ему посчастливится найти ее где-нибудь на подворье, уговорить выйти и, если все сложится удачно, прокатить в этой прекрасной карете. А если еще и Боженька закроет глаза на его маленький грешок, то он заберется к ней в карету…

Переступая с ноги на ногу, Хоуп терпеливо ждал, когда карета, тяжело громыхая, скроется из виду. И даже после этого несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к гневным порывам ветра в ветвях деревьев. В такие минуты он в особенности остро чувствовал близость к природе. Порывы ветра, бившие в лицо, дождь, хлеставший по щекам, лишь усиливали в нем ощущение жизни. Да и тучи в небе были именно такие, какие больше всего нравились ему: массивные, серые, с белыми отливами и даже с серебристыми нитями, стремительно бегущие по небосводу, словно спасаясь от гнева Божьего. Вскоре стало смеркаться, сквозь густые ветви деревьев и без того скудный свет с трудом освещал размытую дождем дорогу, всю в ямах, колеях и колдобинах. Но постепенно оживление сменилось опустошенностью, с которой Хоуп отчаянно боролся последние сутки. По мере того как безрадостное настроение овладевало им, шаги его замедлялись, неистовство природы, еще совсем недавно радовавшее его, представилось ему вдруг тягостным, невнятным и бесконечным стоном оскорбленного целомудрия. Деревья раскачивались, скрипуче протестуя против напора ветра, тучи, светлые на фоне мрачных холмов, показались ему олицетворением его собственных пороков и опасений. Внезапно тело его словно бы налилось свинцом, и, выйдя на берег реки, он решил отдохнуть.

Опустошенность нахлынула гигантской волной и накрыла Хоупа. Его голова бессильно упала на грудь.