К несчастью, среди мужской части заключенных сложилась непримиримая группировка, которая в штыки восприняла подобное предложение и принялась возмущаться. Эта группировка возглавлялась двумя братьями— Томасами, — которые учинили ужасный пьяный дебош с жесточайшей потасовкой, что заставило блюстителей закона забыть о своей терпимости и заключить двух буянов в тюрьму на несколько месяцев. Поскольку оба они были фермеры с холмов и за пределами тюрьмы их дожидались коровы и прочий домашний скот, который теперь остался без пригляду, то два брата очень злились и всякий день, срывая на других свое скверное настроение, беспрестанно ввязывались в неприятности. К тому же оба они были весьма сильными людьми, и никому не хотелось противостоять им. И все же, исходя из собственных принципов, я отважился поспорить с ними: мол, даже если женщина и не может сравниться с мужчиной во всем прочем, то уж пред взором Господа она совершенно равна любому мужчине, и именно по этой самой причине в хорошем обществе, которое мы здесь и пытаемся создать, они все должны иметь такое же избирательное право. Я согласился, что, возможно, не стоило бы им дозволять быть избранными непосредственно в сам парламент, однако же они имеют право голосовать за тех, кого бы хотели видеть в качестве его членов.

Тут Дженни Рыжая принялась возражать (и в силу ее характера ее возражения, как всегда, были пылки и горячи) и заявила: коль скоро ей не дают возможность выбираться в парламент, то и голосовать она не станет, а коли не станет, так и на сам парламент ей плевать. Она еще сказала, что у нее и без того было немало неприятностей с этим парламентом за стенами честерской тюрьмы. Ей еще только не хватало, чтобы вся эта гадость преследовала ее и здесь, в этом укромном и мирном местечке, где без всякого там парламента хватает возможностей пораскинуть мозгами. Теперь все женщины встали на ее сторону, принявшись с горячностью отстаивать свою точку зрения, и только когда жена тюремного надзирателя, удаляясь, пожелала всем спокойной ночи и охранник велел тушить свечи, наступившая тьма сумела охладить пыл спорщиков, готовых перейти от слов к жаркой потасовке.

Ночью Дженни Рыжая явилась ко мне и сказала, что если я дам ей гинею, то она откажется от своих претензий, а еще за одну гинею она согласна ублажать меня столь долго, сколь мне вздумается, поскольку она помнит меня еще мальчиком, когда сама она тоже была ребенком совсем уж нежного возраста. И, говоря все это, она то и дело провоцировала меня самым изощренным образом, однако я наотрез отказался от обоих ее предложений. Во-первых, мои моральные убеждения не позволяли таким нечестным образом влиять на эту женщину и заставлять ее предать собственные принципы, а во-вторых, то, что она больна сифилисом, я знал доподлинно.

На следующий день — третий день — сперва началось Возрождение; а затем настоящий ураган деятельности, за которым последовала Великая Дискуссия— все споры достигли кульминации, и одним из элементов, который подхлестнул пыл спорщиков, стал мой старый хозяин, мистер Сейворд. Он самым неожиданным образом ввалился в гущу толпы — весь в ужасающих лохмотьях, наполовину пьяный, и вид у него при том был совершенно безумен. Однако он узнал меня — как видно, из полицейского заявления — и тут же полез ко мне с жаркими объятьями, отчего все съеденное на завтрак у меня попросилось наружу. Вероятно, он каким-то образом уловил мое далекое от дружеского настроение (хотя, по правде говоря, я был даже рад вновь увидеть старого задиру, однако весьма сожалел, что ему довелось нарушить закон), и когда обсуждения возобновились, он принялся самым решительным образом возражать даже против самой идеи выбора в парламент. Он заявил, что парламент должны составлять только лучшие и самые выдающиеся граждане общества.