Моя вторая мысль была о Боге. В жизни моей мне доводилось знавать атеистов, к которым я питал уважение, но я так и не смог понять доказательства их идеи. Для меня Господь является главным таинством, и это таинство заключается во всем. Даже закоренелому грешнику, каким я считаю себя, Он дарует умиротворение. Однако умиротворение это заключено отнюдь не в том, что Он делает, поскольку для меня Он не сделал ничего в сердце моем. И я знаю, что в течение долгого времени я был удручен и чувствовал себя отвергнутым после того, как ощутил, как мне тогда казалось, величайший дар Господень, откровение Его, за которым вдруг последовало молчание и равнодушие. Но теперь равнодушие Его кажется мне величайшей мудростью, а молчание Его — голосом непорочности и истины. Я преклоняю колени пред именем Его.

Камера, в которую меня заключили, хоть и находится в подземном узилище, все же лучшая из всех, где мне до сих пор доводилось пребывать. Тюремщик настроен весьма дружелюбно. Каждый день мне подают свежие креветки и съедобных моллюсков, которых, как поведал мне тюремщик, приносит с залива некто, не желавший называть своего имени.

* * *

Мальчик родился в конце июня. Роды прошли легко, однако новорожденный оказался крайне слабым. Мэри почти не спала ночами, беспрестанно беспокоясь о ребенке, она довела себя до такого состояния нервного истощения, что в конце концов молоко пропало, и Элис, которая родила чуть раньше, пришлось грудью кормить малыша. По определенным причинам эта спасительная помощь от постороннего для нее, хотя и близкого, человека внезапно вызвала приступ самой безудержной и яростной ревности; всякий раз, как подруга брала на руки мальчика, Мэри едва с ума не сходила, и бедняжке Элис было даже страшно отправляться в гостиницу «Рыбка». Том же убеждал ее, что она просто должна это делать ради прежней их дружбы.

Несмотря на то что по календарю уже значилось лето, погода в долине стояла довольно холодная, и ребенок сначала подхватил бронхит, который затем перешел в воспаление легких. Мэри с безумным неистовством ухаживала за малышом, нянчила его, в отчаянии беспрерывно заглядывая в медицинские книги и готовя для него все новые и новые настойки и отвары из лечебных трав. Она даже послала в Кокермаут за врачом, а тем временем сама слегла от нервного и физического истощения, пытаясь спасти ребенка. Но все напрасно. Он умер спустя три недели после рождения, и лишь несколько человек смогли стоически вынести мучительные рыдания Мэри и ее глубокое отчаяние.

Вордсворт написал следующие строки, посвященные Мэри и печальной судьбе ее умершего ребенка:

Джон, рожденный так же как и его отец в июне, обрел упокоение.

Судебные разбирательства в Карлайле, август 1803 года

В Карлайле, как думалось Хэтфилду, его содержали вполне сносно. Его доставили в город в первую неделю августа за девять дней до начала слушаний, дабы он успел подготовиться к суду. Его тюремщик, мистер Кемпбелл, круглолицый, любезный и веселый, точно озорной монах, приветствовал нового постояльца тюрьмы с тем радушием, с каким приветствовал бы Джона сам Джордж Вуд, а карлайлская тюрьма представлялась бы столь же уютным местечком, как и гостиница «Голова королевы».

— Уж так приятно, — заверил надзиратель, — готов служить к вашему удовольствию.

Подобное обращение всколыхнуло в душе его все самое лучшее, он подал тюремщику гинею с таким смешанным чувством дружелюбия и надменности, что мистер Кемпбелл немедленно и безоговорочно перешел в ряды ярых сторонников Хэтфилда.