— Им даже не придется напоминать о Мэри, — спокойно возразил Хэтфилд. — Ее имя и без того распевает толпа на всех перекрестках Лондона, детишки поют о ней песенки, художники написали множество ее портретов, а литераторы сочинили о ней книги. Это женщина, сохранившая невиданную скромность, она, как и прежде, занимается привычной ей работой, словно бы слава и не коснулась ее вовсе, но вам бы стоило ее хоть раз увидеть, дабы собственными глазами убедиться, что она наделена мужеством во имя Его и славы Его. И сэру Александу совершенно не требуется упоминать имя Мэри из Баттермира, оно и без того у всех на устах. Сам ее дух присутствует на этом заседании суда, точно Архангел, пасущий стада свои на небесных пастбищах. И отнюдь не за ложь свою и не за мошенничество меня судят теперь, но за мою необузданную страсть. Уж, верно, вы и сами это видите, джентльмены? Вот оттого город полон людьми. И оттого же, как мне говорит мистер Кемпбелл, клакеры бегут от Английских ворот, выкрикивая ее имя, и сталкиваются стенка на стенку с теми, кто бежит от Шотландских ворот с выкриками «Хоуп! Хоуп!».

— Если вердикт настолько суров, — заметил Холройд, — то уж вовсе не важно, кто из влиятельных людей Лондона подарит отсрочку. Уж тут-то я кое-что знаю.

— Возможно, нет.

— Давайте не станем предвосхищать приговор. Сэр Александр изволит проводить время с шерифом графства и лордом Инглвудом на званом обеде в «Короне и митре» сегодня вечером… — Слабого оптимизма Топпинга едва хватило лишь на сказанные им слова, и потому предложения он так и не закончил.

После нескольких обменов репликами они покинули Хэтфилда, который был только рад остаться в одиночестве. С того самого момента, как он вернулся, его беспрестанно осаждали визитеры, и как бы он ни жаждал уединения, мистер Кемпбелл — который за всю свою жизнь не мог заработать столько денег, сколько за этот короткий период, — не собирался оставлять его в покое и всегда находил благовидный предлог для следующего посещения. Как только Топпинг и Холройд ушли, Хэтфилд велел мистеру Кемпбеллу не допускать к нему более никаких посетителей; он взял в руки Библию, точно стремясь оградить себя от того зла, которое они могли привнести в его убежище.

— Я намерен читать эту книгу, мистер Кемпбелл.

— Я понимаю, сэр. Когда я, еще будучи мальчиком, пел в кафедральном соборе, то и сам любил почитывать Священное Писание.

— У меня есть все, что нужно, — свечи, вино, я сытно отобедал. Мне лишь необходимо уединение и покой, дабы я мог подготовиться к завтрашнему заседанию.

— Уж будьте покойны, сэр, слово даю, — круглое лицо Кемпбелла так и светилось торжественностью и искренней решимостью, — никто вас не побеспокоит. Уж будьте надежны.

Он с таким грохотом захлопнул дверь, точно тем самым ставил некую многозначительную точку в собственном решении.

Хэтфилд принялся читать Второе послание к Коринфянам и читал его спокойно около получаса, а затем стал делать записи в дневнике. Об этих заметках, сделанных словно бы по принуждению, писалось позже во многих статьях. Однако осталось еще множество невероятно длинных писем, которые сам Хэтфилд характеризовал как «частные письма», они были запакованы и переправлены его другу в Лондон.

Он продолжал писать, в то время как за стенами тюрьмы все разрасталось и ширилось народное шествие, заполнявшее улицы города невообразимым шумом; в такой какофонии и разобрать-то ничего было нельзя: один из клакеров под окнами тюрьмы то ли серенаду пел, то ли выкрикивал хулу в адрес знаменитого заключенного.