Тюремщик стоял в дверях, весь согнувшись от раская, ния.

— Я же просил вас…

— Знаю, сэр. Только, пожалуйста, уж не сердитесь. Он уж теперь нипочем не уйдет. Он пришел, как раз когда я вас здесь оставил в уединении, сэр, и не уходит, — тюремщик был и вовсе сбит с толку этим фактом, — я уж говорил ему, что вы никого и видеть-то не желаете, совсем никого, да только он все настаивает и уж стоит на своем… мол, нипочем не уйдет, коли вы его не примете.

Хэтфилд отложил перо, взял в руки Библию и мягко произнес:

— Сколько он вам дал, мистер Кемпбелл?

— Три гинеи, сэр.

— Ну, так потребуйте у него еще две. Это ведь довольно худощавый мужчина, не так ли? Одет во все черное, и у него весьма заметная бледность в лице… черты же весьма утонченные, а глаза словно уголь?

— Да уж вы, верно, знакомы с ним, сэр?

— Я ожидал его.

Кемпбелл очертя голову кинулся вон, а Хэтфилд тем временем встал и подошел к окну. Когда Ньютон вошел, то первым делом увидел широкую спину своего бывшего товарища, волосы распущены, черными прядями падают на плечи, в правой руке Хэтфилд держал Библию, по-видимому поглощенный видом, который открывался из маленького зарешеченного оконца, в проеме которого чернело ночное небо. Кемпбелл вышел, закрыв, но не заперев за собой дверь, прошел несколько шагов по коридору и остановился, мысленно подсчитывая всю сумму за несколько последних дней, которую ему удалось заработать на посетителях этого скандально знаменитого арестанта.

— Я лишь удивлен, что тебе понадобилось так много времени, — промолвил Хэтфилд.

— Тебя так часто переводили из одного места в другое и с такой секретностью.

— Ты все прекрасно знал. Я чуял твое присутствие в каждой крысе, которая проскакивала мимо меня в темноте.

— Сегодня твоя речь, Джон, была сильна, как никогда. Сегодня вечером все в городе только и делают, что расхваливают ее.

— А завтра вечером они уже забудут ее вовсе. Чего ты хочешь?

— Я мог бы оказать тебе одну услугу.

— Вот уж сомневаюсь. Отчего ты так жаждешь досадить мне даже теперь?

— Я лишь плачу по счетам, Джон. Ты и сам знаешь, это часть моей сделки со всяким, с кем я вообще имею дело. Вспомни те времена, когда я был у тебя в долгу в Ланкастере, чуть более года назад, и как покорен я был тогда, как я позволял тебе управлять нами обоими, я повиновался тебе и делал все, чего бы ты ни захотел.

— Поскольку тогда я делал лишь то, чего хотел ты сам. Я много думал об этом времени. Ты лишь делал вид, будто бы играешь второстепенную роль и позволяешь мне собой командовать, на самом деле я делал лишь то, чего желал ты. Хотя почему ты тогда желал этого… был ли ты тогда со мной откровенен или же только испытывал меня?

— Тогда я увидел в тебе тот редчайший дух, которого прежде ни в ком не встречал, — сказал Ньютон, его слова были мягкими, точно тающий воск, — я увидел в тебе куда более широкие возможности, более неиспользованной энергии и сил, нежели мне доводилось когда-либо обнаруживать в других людях.

— Ты хотел, чтобы я стал твоим созданием. Ты хотел слепить меня по тому образу, какой виделся тебе в мечтах твоих, но так и не сумел этого достичь. И сначала ты захотел «отпустить меня на волю» — но даже та свобода, которую ты мне подарил, и та была в твоих руках, и даже в тех пределах, кои были мне доступны, я бы обязательно ощутил и почувствовал, что я по-прежнему во власти твоей.

— Теперь я могу тебе помочь.

— Я не желаю от тебя никакой помощи. Ты никогда не даришь помощи, ты лишь торгуешься.