– То есть, – опять влез Единорог, не дожидаясь, пока я скажу хоть слово, – ты хочешь, чтобы я вернулся в Лаэр и оттуда вышел в будущее этой реальности?

– Ты не обязан делать это лично.

Разумеется, на ответ он внимания не обратил, предпочитая смотреть глубже:

– И что мешает тебе просто заглянуть  в свое собственное будущее?

Тяжело это, быть ясновидцем. Те, кто не умеет, никогда не поймут.

Мне не то, чтобы что‑нибудь мешало, хотя, возможно, с точки зрения Гиала принципы тоже выглядят помехой. Но во‑первых, видеть миллиарды возможных вариантов будущего – все равно, что не видеть ни одного. А во‑вторых, я не желаю знать, что меня ждет.  Именно по этой причине мое высочество не заглядывает далеко вперед, в те дали, где возможно мое личное вмешательство в ход жизни смертных. Несколько лет, не больше. Я даже не знаю, сколько продлится глупая война в джунглях на юге, хотя наблюдаю за ее ходом с удовольствием: там убивают с не меньшей фантазией, чем на той войне, что недавно закончилась здесь, в Европе.

– Хочешь сказать, что не интересовался даже тем, что ожидает твою Жемчужную Госпожу?

– Она не моя. Интересовался, но меня прервали, когда я хотел взглянуть на ее будущее. Письмо принесли. От Сияющей.

– Ну да, – в кои‑то веки Гиал счел нужным согласиться, – если прервали, да еще таким образом, значит тебе не следовало видеть ее судьбу. Значит, то, что ждет ее, неразрывно связано с тобой. Впрочем, это понятно: ты проявляешь такое участие к сей юной деве, что забываешь обо всем, когда она подходит к воротам замка.

– Жаба! – не выдержал я.

– Маленькая рогатая рыбка, – Гиал отвесил мне поклон и стал серьезен: – Хорошо, Крылатый, я сделаю так, как ты хочешь.

Единорог собирался уходить с закатом, в час динэйх  , когда открывались врата между Лаэром и Тварным миром. Ближе к вечеру, разыскивая хозяина, он поднялся на крышу главной башни. Эйтлиайн был там, сидел между зубцами, глядя вверх, в небо, где, как в зеркале, отражался вечерний город, потоки людей, устремляющиеся в направлении храмов. От колокольного звона, неслышного здесь, на вершине холма, отражение чуть вздрагивало, словно медные языки колоколов били прямо в небесную твердь.

Черный принц не видел Ауфбе, не видел и неба, он грезил наяву, не забывая, впрочем, о дымящейся в пальцах сигарете. И поскольку выводить из транса ясновидца было делом совсем не таким сложным, как возвращать к реальности того, кто ясновидеть не умеет, Гиал без особой деликатности встряхнул Эйтлиайна за плечо:

– Я ухожу.

– Уже? – тот бросил взгляд вверх, поморщился и отражение города развеялось, – Хм‑м. Вечер.

– И ты напрасно сидишь здесь, когда до заката осталось так мало времени. По крайней мере, Крылатый, не уходи далеко, – Гиал выразительно постучал себя пальцем по лбу, давая понять, куда именно не должен уходить хозяин замка, – твое стремление ни на миг не упускать эту деву из виду начинает внушать опасения.

– Я достаточно деликатен…

– Мне нет дела до того, насколько ты увлечен своей сиогэйли, и позволяешь ли ты ей хоть минутку побыть в одиночестве. Но есть опасность того, что, уйдя в грезы, ты пропустишь время заката. И сгоришь. А это, согласись, было бы большой неприятностью.

– Какой он, – поинтересовался Эйтлиайн, затягиваясь в последний раз, – закат? Ну, или рассвет?

– Я рассказывал тебе, – вздохнул Гиал, – даже делал картинку. Ты не поверил.

– Да. Помню.

– Это не рассказать, это нужно видеть. Каждый раз, когда день и ночь сменяют друг друга, нужно смотреть и быть счастливым оттого, что живешь.