И, однако, Элис захотелось поскорее уйти с веранды. Поскорее. И не только холод был тому причиной.

Она уже поднималась, когда, слегка мазнув по кончику носа, на стол перед ней спланировал темно‑зеленый яблоневый лист. Изящным почерком – тонкие как волос золотые буквы на зеленом фоне, очень элегантно – прямо на глянцевой поверхности было начертано:

“Вы слышали когда‑нибудь о баун [27], мисс Ластхоп?”.

За воротами, на улице, послышалось негромкое лошадиное ржание.

Элис моментально забыла о холоде. Она не пришла сегодня на Змеиный холм. Она не пришла, и Невилл сам пришел за ней. И что теперь делать?

Жуть темной, безлунной ночи, мертвый сад, холод, и словно потусторонний голос лошади невдалеке. Как будто кэлпи [28] выбрался из бегущего вдоль ограды ручья и сейчас ищет ее, чует поблизости.

Пустой дом.

Лошадь заржала снова. И шестым каким‑то чувством – нет, шестое – это то, которым она ощутила, что сад безжизнен – седьмым чувством, десятым Элис поняла, что там, снаружи ожидает ее Камышинка.

“Вы можете доверять ей…”

Тревога… страх, настоящий страх готов был вырваться из‑под колпака иронии, из‑под трезвого и вдумчивого понимания того, что страх этот иррационален. В таких ситуациях следовало повернуться к страху лицом и убедиться, что он – не более чем фантазия. Элис, может, так бы и поступила… если бы стоял день. Да. И если бы Курт был здесь и согласился вместе с ней взглянуть в глаза черному саду.

Деревья перестали быть дружелюбными, – кривые ветки потянулись на веранду: схватить, не отпускать. Угрюмо и выжидающе хлопнула на сквозняке затянутая сеткой дверь. Показалось, что половицы закачались, как настил подвесного моста. Там внизу – что? Подвал? Подземелье? Пещеры и цветники, и садовница, слепая, как глубоководная рыба?

А за воротами, какая ни есть, но живая душа.

Не рискнув войти в дом, уверенная, что предусмотрительно запертые двери уже не выпустят наружу, Элис прыгнула через перила. Уворачиваясь от яблонь, побежала к воротам. Поскользнулась на мокром гравии и чуть не вскрикнула: показалось, будто садовый шланг поднялся за спиной, как змея, готовый накинуть на шею свою скользкую черную петлю.

Обламывая ногти, Элис дернула стальной засов, запирающий калитку. Он словно приржавел. Нет, конечно же нет, просто… небанальный засов, что‑то надо тут повернуть, что‑то куда‑то сдвинуть, что‑то…

Что‑то ударило снаружи в глухие металлические ворота. Проклятый засов сорвался вместе со скобой и, скрипнув, повис. Распахнулась калитка. Невилл стоял у ворот, очень страшный и очень злой, но живой, настоящий. Легко, как в танце, он схватил Элис за локоть, рванул на себя, одновременно разворачиваясь. Левая рука его словно выстрелила вперед.

И уже с улицы – всего в полушаге от калитки, но уже с безопасной, залитой электрическим светом улицы – Элис, вцепившаяся в холодные пальцы принца, увидела серебристый росчерк во тьме. Молния сабли поразила что‑то черное, что‑то тонкое, неестественно длинное, взметнувшееся выше ворот, выше деревьев, и оно рухнуло наземь тремя неравными кусками.

Спустя миг тихо стукнул брошенный в ножны клинок.

– Элис, – Невилл обнял ее. Всего на несколько секунд. Погладил по голове, – уже все. Да оно и не было опасно.

Он отстранился, щелкнул пальцами, и Камышинка – все‑таки Элис не ошиблась, именно ее голос слышала она из сада – послушно подошла ближе.