Улыбка сползла с лица Лушки, было видно, что она начала принимать жизнь такой, какая она есть. Боюсь, что не одна моя сестрица, наконец, поняла, с какой силищей столкнулась, потому что посерьезнели все. И впрямь от вида постепенно заполняющей поля черной массы становилось страшно.

Но вот первые ряды наткнулись на чеснок, поднялись на дыбы лошади, заржали, забеспокоились сами татары. Поток остановился… А дальше было все, как я сказала: они пригнали пленных и заставили на коленях ползать по полю, собирая то, что вчера раскидали Вятич с дружинниками. Я не выдержала:

– К чему было и раскидывать?

Вятич усмехнулся:

– Не все соберут, мы только вначале кидали как попало, а потом в маленькие ямки, человек может проползти, а лошадь тяжелее, если наступит, то поранится.

– А еще кто-то ругал меня, что калечу животных…

– С кем поведешься, – развел руками сотник.

Лушка смотрела на нас, вытаращив глаза, она явно не поняла половины из сказанного, но главное, ее поразила наша манера общения – чуть насмешливая и панибратская. Ох, Луш, с наше повоюй, не так заговоришь…

Посад давно был разметан, и ненужное сожжено. Жаль, конечно, крепко поставленных изб, все же в последние годы никто на Козельск не нападал, поверили в спокойную жизнь, посадские поставили не временные хибары, а основательные дворы. Там, как и у стен Рязани, как и везде подле русских городов, селились ремесленники, правильно, тем, кто всегда с огнем, надежнее жить у воды и подальше от остальных изб. Но кузнецы перебрались к своим товарищам в город, работа не останавливалась ни на день, все понимали, что сейчас наконечники стрел нужны больше, чем все остальное.

Однако оказалось, что кузнецы много занимались изготовлением таких шеломов, какие дали нам с собой в предыдущий приход. Шелом переходил в личину, а та в кольчужную сетку, закрывавшую шею, а то и плечи. Удобно, от многого спасет.

Я обратила внимание, что многие дружинники и по городу ходят в таких же. На вопрос зачем отец ответил:

– Пусть пообвыкнут, чтобы не мешала.

Все верно, мне самой отсутствие вольного кругового обзора здорово мешало, пока привыкла, пара дней прошла. Зато смотрелось это страшно, татары звали нас железными урусами, так и было, в шеломе и личине головы действительно словно железные. Мы свои личины еще и начищали до блеска, и маслом натирали, получались блестящие уродцы. А голоса личины изменяли до безобразия, в нем оставалось мало человеческого, услышав такой ночью, рехнешься со страха.

До вечера татары осваивали поле на левом берегу Другуски, видно, решая, кому и как переправляться. Когда показался знак Субедея, мы с Вятичем даже рассмеялись:

– Ты глянь, какая нам честь!

– Да, сам багатур пожаловал. Эх, сейчас бы копьецо Евпатово…

– Вятич, а может, повоем?

– Не сейчас, сейчас шумно, ночью повоем, чтобы знали, что мы здесь.

И снова Лушка таращила на нас глаза. Пришлось объяснить:

– Мы волками выть будем.

А я вдруг сообразила и со всех ног метнулась со стены вниз.

– Ты куда?!

– К кузнецу. Надо рупор сделать!

– Чего надо сделать?

Я не слышала, как Вятич объяснял отцу предназначение рупора, если вообще знал это сам. Но я настолько привыкла, что сотник читает мои мысли, что не находила нужным многое даже объяснять и не удивлялась, когда он вдруг применял мои же слова или понимал дикую для тринадцатого века речь. Лучшего товарища, чем сын волхва, умеющий читать мысли, даже глупые, не придумаешь.

Несясь к кузнице, я почему-то думала, что Вятич читает явно не все мысли, в мои мечты о Романе он не лезет. Может, у волхвов этика такая? Это хорошо, ни к чему ему знать, что я про Романа думаю.