|
Мы гадали, уж не забыла ли она номер дома и не угодила ли, чего доброго, под телегу с пивными бочками, приехала-то из провинции и, разумеется, не привыкла к сумасшедшему движению на улицах Стокгольма.
Дядя уселся в большое мягкое кресло в спальне и сказал, что вздремнет до обеда. Тетя снова и снова выходила на кухню проверить, не осел ли пирог или все-таки держится. То говорила, что весьма непунктуально со стороны мадемуазель В. этак опаздывать, то, что уже опасается, не случилось ли чего с девочкой, ведь отец прямо-таки ее обожает.
Без четверти четыре дядя Уриэль сказал, что страшно проголодался и, коли у барышни не найдется оправдания вроде перелома ноги, он съест ее, когда она придет.
В этот самый миг в передней зазвонил колокольчик, и я подумала, как бы я сконфузилась, если бы опоздала на четверть часа, и искренне посочувствовала мадемуазель В.
Но когда она вошла в гостиную, где все сидели в ожидании, ни малейшего признака смущения в ней не замечалось. Она устремилась к тете и дяде, обняла, поцеловала в обе щеки и попросила разрешения называть их «тетя» и «дядя». Затем расцеловала в губы Элин, Аллана, а заодно и меня, сказала, что мы можем звать ее Сигне, и держалась так дружелюбно и весело, что мы все мгновенно в нее влюбились.
Тревожилась я совершенно напрасно. Мадемуазель В. ни капельки не огорчилась по поводу своего опоздания, даже прощения не попросила, более того, словно бы ожидала похвалы, что пришла почти вовремя. Ведь в Стокгольме столько чудесных магазинов! К примеру, «Лейас», ох нет, о нем лучше и не думать, или «Магнуссон» на Вестерлонггатан!
Мадемуазель В. (пожалуй, надо бы писать Сигне В., раз она предложила мне отбросить церемонии) выбежала в переднюю и вернулась с кучей свертков, чтобы показать свои покупки. И хотя дядя совсем недавно говорил, что ужас как проголодался и готов съесть ее самое, а тетя очень беспокоилась из-за десерта, оба они не спеша рассматривали то одно, то другое. Когда же мадемуазель В. (ну вот, опять я написала «мадемуазель В.»! Наверно, лучше уж так и продолжать) развернула отрез голубого батиста, она сама вскрикнула от восторга. Но тотчас вскинула брови и огорченным тоном сказала, что ужасно робеет, потому что не знает, как другие вестеросские девушки переживут эту вот материю. Не дай Бог, бросятся всем скопом в Мел арен!
Красивой мадемуазель В. мне не показалась, нет, в самом деле не показалась, но она безусловно притягивала взгляд.
Когда мадемуазель В. ничего не говорила (хотя молчала она нечасто), выглядела она как все прочие юные девушки. Маменька обыкновенно говорит о людях с «яркой» внешностью, но мадемуазель В. такой не была. У нее курчавые светлые волосы, прелестный маленький ротик, белые зубы, нежное розовое личико, очаровательные ямочки на щеках, круглые голубые глаза и вздернутый нос. Мне казалось, я видела очень много похожих лиц, так что сперва даже не задумывалась о ее внешности. Однако было в мадемуазель В. что-то особенное, чего мне до сих пор видеть не доводилось. Она ничуть не смущалась курносого носа, напротив, словно бы выставляла его напоказ, как и круглые младенческие глаза и забавные светлые хохолки-брови.
При всяком удобном случае я во все глаза смотрела на мадемуазель В., потому что с первой же минуты поняла, что у нее можно многому научиться.
И вообще так странно, что она вовсе не говорила о том, о чем говорят здесь, в Стокгольме, кроме магазинов, конечно. Она не говорила ни о королевском семействе, ни о театрах, ни об Обществе поощрения искусств. Нет-нет. Она говорила только о Вестеросе.
Дяде Уриэлю за пятьдесят, а тете Георгине по меньшей мере сорок, но она рассуждала с ними так, словно им по семнадцать, и, как ни удивительно, возникало впечатление, будто именно так с ними и должно обращаться.
Она рассказывала о катании на санях, якобы ужасно забавном, и выложила дяде и тете все глупости, какие болтал господин, который был возницею. |