|
Как раз когда он увлеченно расточал любезности, она незаметно дернула вожжи, так что лошадь заехала в канаву, а санки перевернулись. Ведь надо же хоть как-то развлечься, катаясь на санках, сказала она.
При этих словах круглые глаза глуповато и совершенно невинно глядели в пространство, но курносый носик сморщился, будто говоря, что кавалер получил вполне по заслугам, а брови взлетели вверх, ужасаясь, что она могла быть такой озорницей.
Пятница 21 февраля, утро
В гостиной
Вчера я не смогла написать больше, потому что очень захотела спать, и сейчас непременно расскажу еще кое-что о мадемуазель В.
Когда рассказы о праздниках иссякли, она завела речь о школе и пожаловалась тете и дяде на ужасных учительниц. Они прескверно к ней относились и вечно ставили плохие оценки, а все потому, что не могли стерпеть, что она гуляла по улице с мальчиками. Только ведь она ничего дурного не делала, просто шла себе по улице, и все равно они были недовольны. От зависти, понятно.
Тут она опустила брови, глаза стали большими и темными, а нос чуть ли не выпрямился. Казалось, воочию видишь, как эти старые девы, строгие школьные мамзели, сидят у окна, смотрят, как она проходит мимо с юными кавалерами, и злятся.
Тетя спросила, бывала ли она раньше в Стокгольме. Нет, дальше Энчёпинга она нигде не бывала, но эту поездку прошлой осенью никогда не забудет. Ужасно неприятная была поездка, из-за глупого попутчика.
У нее, видите ли, есть в Энчёпинге несколько подружек, которые учились в вестеросской школе, они не раз приглашали ее в Энчёпинг, но съездить как-то не удавалось, потому что папенька и маменька опасались отпускать ее одну в дорогу. И вот минувшей осенью она прослышала, что хозяин энчёпингского постоялого двора подвез в Вестерос нескольких проезжающих в своей лучшей карете, и тогда она попросила у маменьки разрешения поехать в Энчёпинг, когда карета отправится в обратный путь. Поскольку же это была карета, наверняка с кучером и отличными лошадьми, а других пассажиров не предполагалось, то на сей раз ей милостиво разрешили отправиться за пять миль.
На первой миле все было прекрасно, но в Кунгсоре кучер открыл дверцу и сообщил, что, по уговору с неким молодым господином из Кунгсоры, должен доставить его в Энчёпинг. Юноша порядочный, скромный, сказал кучер, ничего плохого не сделает.
Что ж, она, конечно, не могла не позволить молодому господину сесть в карету, но была весьма раздосадована. До сих пор она все время ела яблоки, но с появлением незнакомца придется перестать. Вряд ли это удобно. Путешествовала-то впервые и толком не знала, что удобно, а что нет.
Ей казалось, что и смотреть на незнакомца неловко, и не обращать на него внимания тоже, поэтому она отвернулась к окошку, устремила взгляд на край придорожной канавы.
Но дорога ухудшилась, карета подпрыгивала на ухабах, мадемуазель В. подбрасывало высоко вверх, и тут она ненароком глянула в сторону попутчика. И заметила, что он тоже смущен. Сидел напротив нее и опять-таки смотрел в окно.
Он так повернул голову, что лица ей видно не было, только жидковатые, гладко зачесанные волосы, узкий затылок, высокий пристежной воротничок и светло-серый костюм. А светлосерые костюмы на мужчинах всегда вызывали у нее отвращение.
Но в тот миг, когда мадемуазель В. рассказывала, до чего скромно сидел попутчик, глядя в окно, мы прямо воочию увидели, как он словно бы старался искоса запустить глаза за уголок, так что все мы поняли, как вел себя невинный попутчик.
Дорога опять стала получше, и мадемуазель В. вновь принялась смотреть на обочину, но потом карета запрыгала по ухабам, и она волей-неволей бросила взгляд на обладателя серого костюма. И увидала, что он отвернулся от окна и немножко подвинулся в ее сторону. Но стоило ей чуточку приподнять брови и сердито глянуть на него, как он поспешно отодвинулся в противоположный угол и повернулся к ней спиною. |