Девушку быстро относило в сторону, и она оказалась уже очень далеко от своей лодки. Она мысленно приказала себе не думать сейчас об этом, но это привело к тому, что она стала думать об этом еще больше.

Она попыталась распрямить ногу руками, но руки были слишком коротки, чтобы дотянуться до ноги. Поэтому она согнула вторую ногу, засунула ее между пяткой другой ноги и ягодицей и потянула вниз.

И тут другую ногу начало сводить в точности как первую. Палома почувствовала себя одним из многих нищих на тележках в Ла-Пасе, чьи ноги были отрезаны по колено. У нее не было возможности балансировать, и, поскольку голова перевешивает, она перевернулась в воде, как связанный по ногам кабан.

В первый момент ей показалось, что она потеряет сознание от боли. На самом деле она даже надеялась, что потеряет сознание, так как она была одной из тех, кто всплывает, лежа на спине, а потеряв сознание, она избавится от судороги, перевернется на спину лицом вверх и будет качаться на волнах, пока не придет в себя.

Но она не потеряла сознания, а вместо этого попыталась плыть в сторону лодки, помогая себе только руками. Это была безнадежная затея: девушка быстро устала и сдалась. Она знала, что ей нужно победить судорогу усилием воли.

Поэтому она перестала плыть и сказала себе: «Тебя уносит все дальше. Что произойдет в самом худшем случае? В худшем случае тебя отнесет так далеко, что ты не сможешь добраться до лодки, пока не переменится течение. Ты не утонешь, потому что знаешь, как держаться на воде бесконечно (если, конечно, не начнется кубаско, но об этом бесполезно сейчас думать). Пускай тебя относит дальше и дальше, и наконец течение повернет вспять и тебя принесет назад к лодке. Если же тебя потянет в другую сторону, то всего лишь вынесет на берег или кто-то подберет тебя раньше этого. Поэтому не о чем и беспокоиться».

Где-то в глубине души Палома, разумеется, знала, что не сможет держаться на воде не только до бесконечности, но и больше чем несколько дней. Она умрет от жажды, голода или палящего солнца. Но, понимая это, она не дала этой мысли встрять в свой внутренний разговор.

И тут, посмотрев вниз, в глубину, девушка увидела, что произошло такое «самое худшее», которого она не приняла в расчет. Ее уже отнесло довольно далеко от подводной горы, и там, внизу, медленно кружили две акулы — и не знакомые ей, безобидные молотоголовые. Даже на расстоянии она могла разглядеть форму их тела в виде пули и острую, вытянутую морду. Это были хищные бычьи акулы, проворные, дерзкие, агрессивные — и совершенно непредсказуемые.

Описывая круг за кругом, они приближались к поверхности, и Палома поняла, что происходит. Видимо, от нее начали исходить другие сигналы — сигналы о том, что теперь она уже не здоровое, в меру крупное животное, направляющееся по своим делам, а что она ранена, подавлена паникой и может стать легкой добычей.

«Понятно, — сказала она себе, — мне нужно перестать вести себя таким образом, а не то они набросятся на меня и разорвут на куски». Произнеся мысленно эти слова, она почувствовала еще больший прилив паники и сделала еще большее усилие, пытаясь распрямить ноги. Но чем больше она старалась, тем туже судорога стягивала ее мышцы.

Что чувствует человек, когда на него нападает крупный хищник? Ощущает ли боль, или все происходит так быстро, что уже не остается времени и возможности что-либо почувствовать? Нет, скорее всего, бывает очень больно. Что это за боль? Да и что больнее всего на свете?

Палома укусила себя за язык. Господи, какая боль! Она укусила еще сильнее. Может ли что-то быть больнее, чем это? Она сдавила челюсти еще крепче и почувствовала вкус крови во рту. Потом она увидела, что выпускает в воду небольшие красные облачка. Кровь может подманить акул еще ближе.

Но все, на чем она могла сосредоточиться, — это боль в языке, словно его разрезали лезвием, жгли огнем или протыкали иголкой.